Делай, что должно. Хранители

Спасение пришло, откуда не ждал, на следующий день, в лице Шорса, наконец вырвавшегося на волю из дома лекаря. Водник осторожно держал на перевязи еще худую, но уже не высохшую руку, морщился, недовольный собственной неловкостью, тащил с собой целый мешок склянок и свертков с зельями, которые ему еще предстояло употреблять в ближайшие несколько месяцев, одновременно разрабатывая непослушные мышцы. Но все это меркло по сравнению со свалившимися на него новостями. Шорс только моргал, медленно осмысливая произошедшее, а потом категорически заявил, что берет уход за огненными на себя. Ну и что, что еще однорукий? В остальном здоров, не развалится, а хоть какая-то помощь сейчас ценна, как вода. Нехо Аирэн сначала не понял сравнения, потом молча поклонился, впервые за несколько дней отправившись по делам со спокойным сердцем.

Эти дни стали последним относительно мирным временем. Потом была война. Ничем иным затянувшуюся осаду Льямы нехо назвать не мог. Более того, на этой войне он внезапно оказался в рядах первых: и Совет, и Круг единогласно выбрали его командующим атакой, помня прежний опыт и заслуги. Не так уж много осталось тех, кто действительно умел драться и управлять боевыми отрядами. И Аирэн взялся за дело так же спокойно и методично, как наводил порядок в Эфаре.

Искаженные земли довольно быстро взяли в кольцо общими силами светлых и темных. И завязли, потому что окопавшиеся на переделанной под себя территории захватчики отбивались зло, яростно, не считаясь с потерями. А вот им приходилось считаться, не подставлять бойцов под удары. Жестокие удары, чаще даже не забирающие жизни, а уродующие так, что смерть казалась избавлением от мук.

Аирэн, хотя и был лучшим бойцом-воздушником Аматана, на заре своей молодости застал лишь последние отголоски угасшей Войны Стихий. Да, дрался и побеждал, но тогда они сражались с такими же магами, стихийниками, а не с искаженцами, уже тогда было больше благородства в том, чтобы оставить побежденным возможность подобрать убитых и раненых, не добивая. Здесь и сейчас не было ничего подобного. Каждая вылазка заканчивалась бойней до последнего. Кровь лилась так щедро, что воздух, вода, земля — все пропахло и пропиталось ей.

В то же время в Неаньяле и по всем майоратам шли тотальные зачистки примкнувших к искаженным предателей. Дознаватели Совета работали без передышки, раскрывая такую преступную сеть, что волосы стояли дыбом безо всяких ветров. Каждый третий, если не каждый второй род мог «похвастаться» кем-то вовлеченным или хотя бы пострадавшим. Да что далеко ходить: корни истории с болезнью Леаты тоже росли оттуда, не просто так, совсем не просто так род анн-Мальма решился вторгнуться именно в Эфар. И Айто подначивали вовсе не случайно.

Большую часть сведений добывали сами, за меньшей, если попадались совсем уж упрямцы, приходилось идти в архив, выцеплять там Замса, просить помочь. Чистый Огонь никогда не отказывал, но всякий раз старался удрать обратно побыстрее. К нему стекались все зашифрованные переписки, которые получалось добыть, и Замс утверждал, что вот-вот расколет шифр, еще буквально неделя — и можно приступать к переводу дневника. Аирэн только кивал: пусть, дневник так дневник. Неясно, зачем он так нужен, но раз этот странный нэх уверен, что нужен — хорошо. Все равно не боец. И вообще, были вещи намного важнее.

Новыми седыми прядками в волосах Аирэн был обязан долгой и выматывающей болезни сына и его партнера. Выложившись во время нападения Тенаиля, оба пролежали полутрупами две недели, только к концу третьей придя в себя. Тогда же он отправил их назад, в Эфар, поправляться окончательно, набираться сил.

Были моменты в эти недели, особенно, в первые дни, когда Аирэн всерьез боялся потерять сына. Тогда, если выдавалась хотя бы крошечная передышка, он садился рядом, сковывая свои ветра стальной волей, запускал руку в непокорные золотистые кудри и вспоминал. Как Леата сказала, что ждет второго ребенка. Как в его ладонь била крохотная пятка или кулачок: Аэно даже в безопасности материнского чрева был беспокойным и активным. Как впервые принял на руки мокрое, истошно вопящее существо… Вспоминалось все, и хорошее, и то, за что иногда не мог простить себя. Гибкие розги, оставляющие алые следы на тоненьких пальчиках, налитые слезами глаза, полные искреннего непонимания: за что? Тяжесть принятого решения: если два последних года сыну будет не мил Эфар-танн, там, в чужом краю, может быть, он приживется чуть легче?

— Возвращайся, Аэно. Возвращайтесь оба, — говорил он, касаясь неправильно-холодных ладоней огневиков.