Двадцать четвертого сентября 1858 в Санкт-Петербурге в собственном доме (под N 34 по Знаменской улице, на ее пересечении со Спасской ул.) умер бездетным один из богатейших представителей российского купечества Козьма Васильевич Беляев. Купец Первой гильдии, родом из никому не ведомого в Петербурге городка Сарапула, принадлежал к удивительной когорте людей, «сделавших себя сами». Точной величины его состояния не знал никто, но все знали точно: Козьма Беляев — миллионщик.
58 мин, 25 сек 16586
Завершая рассказ о «деле отрока Шишкина» следует добавить, что в том же 1865 г. в нем появился еще один любопытный поворот: гувернер Риццони сознался, что на написание записок своему воспитаннику его сподвиг Александр Мясников. Тот обещал«особенно отблагодарить» бессовестного итальянца, если тому удастся склонить мальчика к бегству из бабкиного дома. Риццони и склонил. Впрочем, обещанной благодарности гувернер так и не дождался. Тогда, дабы«насолить» Мясникову, он написал покаянное письмо в комитет Дворянской Опеки. Не правда ли, чудная иллюстрация манер и нравов великосветского дворянства?
Сам же торг вокруг мальчика завершился в 1868 г. по достижении им 18 — летия и истечения установленного законом периода опеки.
В том же 1865 г. происходит еще одно любопытное событие. В Петербург неожиданно прехал из Казани Амфилогий Караганов. Еще летом 1859 г. он отказался от работы на братьев Мясниковых. Взяв расчет, он занялся сначала винной, а потом хлебной торговлей в Казани. Коммерция у бывшего приказчика не пошла: сначала пожар уничтожил его склад, потом, вроде бы ему фатально не везло. Поэтому он написал письмо отцу, в котором попросил последнего продать меха, золото и бриллианты (все в суммме составило более 30 тыс. рублей!), расплатился с долгами и подался в столицу — снова в услужение.
Александр Мясников старого приказчика принял приветливо; попросил подождать немного. В 1866 г. Амфилогий Караганов получил назначение управляющим на винокуренный завод в Ставрополе, куда и отправился со своей супругой.
Все эти долгие годы иск «Ижболдины — Пошехонова против завещания Беляева» находился на рассмотрении в столичной Гражданской Палате. Дело шло ни шатко, ни валко; правильнее было бы сказать, что оно вообще никак не шло. Свидетели, вызываемые на заседания раз в месяц, обыкновенно не являлись; оценка имущества и состояния Беляева, которую попыталась было провести Палата, затянулась и в конце — концов выдала результат, который вошел в явное противоречие с информацией, находившейся в распоряжении истцов. Графологическая экспертиза текста завещания, проведенная по указанию Палаты, признала завещание неподложным, хотя и оговорила, что вызывает сомнение написание буквы «веди» в подписи«Беляев». Буква эта была начертана согласно правилам грамматики — сверху вниз — однако, было известно, что Козьма Беляев обыкновенно писал ее снизу вверх.
Пока Гражданская Палата глубокомысленно рассматривала иск Ижболдиных скончались важнейшие свидетели по этому делу, те люди, чьи подписи стояли под завещанием. Доктор Федор Отто скончался от холеры 14 июля 1866 г., а священник Сицилинский — 23 апреля 1867 г. Переписчик завещания — адвокат Целебровский — как было упомянуто выше, скончался в лечебнице для душевнобольных еще 21 мая 1860 г.
Таково было состояние дела к 1868 году. Что и говорить, плачевный результат! После семи лет разбирательства Палата явно клонилась к тому, чтобы закрыть дело.
Она бы его и закрыла; и не прогремела бы на всю Россию фамилия Мясниковых, и не попала бы в анналы отечественной криминалистики эта запутанная история, если бы отчаявшиеся отыскать в столице правду Иван и Анна Ижболдины не обратились 2 июля 1868 г. к прокурору С. — Петербургский окружного суда А. Ф. Кони с жалобой на бездействие гражданской Палаты и просьбой о возбуждении уголовного преследования братьев Александра и Ивана Мясниковых и Амфилогия Караганова.
Так и хочется воскликнуть в этом месте: браво, давно бы так!
Прокуратура принялась за дело весьма деятельно. Уже формальная проверка документов, изъятых из Гражданской Палаты, вскрыла ряд весьма подозрительных моментов. В первые же дни выяснилось, что тот самый полицейски акт, составленный «в целях охранения имущества умершего Козьмы Васильевича Беляева», был составлен непонятно как и когда и вообще ничего не удостоверял, т. е. не выполнял той самой фунции, для которой, собственно, и составлялся. Коллежский асессор Франц Рошковский, бывший в 1858 г. помощником надзирателя 4 — го квартала Литейной части, который вроде бы составлял и подписывал полицейский акт опечатывания кабинета Беляева, на допросе в прокуратуре отказался от своего участия в процедуре опечатывания. «Опечатания и описи имущества по смерти Беляева не производил», — заявил Рошковский, — «полагаю, что акт написан мною по поручению надзирателя в конторе квартала и не в присутствии подписавших акт свидетелей». Безусловно, Рошковский быстро сообразил, что раз окружная прокуратура заинтересовалась делом десятилетней давности, стало быть, каша заваривается серьезная и постарался откреститься от своего участия в скверной истории.
Начальник Рошковского — надворный советник Павел Соколов — столь же истово начал спасать себя. «Не помню, чтобы поручал Рошковскому в конторе квартала составлять акт об опечатании имущества Беляева;… в квартире Беляева не был, и сколько припоминаю, в то время был болен и в январе 1859 гю вышел в отставку», — заявил на допросе Соколов.
Сам же торг вокруг мальчика завершился в 1868 г. по достижении им 18 — летия и истечения установленного законом периода опеки.
В том же 1865 г. происходит еще одно любопытное событие. В Петербург неожиданно прехал из Казани Амфилогий Караганов. Еще летом 1859 г. он отказался от работы на братьев Мясниковых. Взяв расчет, он занялся сначала винной, а потом хлебной торговлей в Казани. Коммерция у бывшего приказчика не пошла: сначала пожар уничтожил его склад, потом, вроде бы ему фатально не везло. Поэтому он написал письмо отцу, в котором попросил последнего продать меха, золото и бриллианты (все в суммме составило более 30 тыс. рублей!), расплатился с долгами и подался в столицу — снова в услужение.
Александр Мясников старого приказчика принял приветливо; попросил подождать немного. В 1866 г. Амфилогий Караганов получил назначение управляющим на винокуренный завод в Ставрополе, куда и отправился со своей супругой.
Все эти долгие годы иск «Ижболдины — Пошехонова против завещания Беляева» находился на рассмотрении в столичной Гражданской Палате. Дело шло ни шатко, ни валко; правильнее было бы сказать, что оно вообще никак не шло. Свидетели, вызываемые на заседания раз в месяц, обыкновенно не являлись; оценка имущества и состояния Беляева, которую попыталась было провести Палата, затянулась и в конце — концов выдала результат, который вошел в явное противоречие с информацией, находившейся в распоряжении истцов. Графологическая экспертиза текста завещания, проведенная по указанию Палаты, признала завещание неподложным, хотя и оговорила, что вызывает сомнение написание буквы «веди» в подписи«Беляев». Буква эта была начертана согласно правилам грамматики — сверху вниз — однако, было известно, что Козьма Беляев обыкновенно писал ее снизу вверх.
Пока Гражданская Палата глубокомысленно рассматривала иск Ижболдиных скончались важнейшие свидетели по этому делу, те люди, чьи подписи стояли под завещанием. Доктор Федор Отто скончался от холеры 14 июля 1866 г., а священник Сицилинский — 23 апреля 1867 г. Переписчик завещания — адвокат Целебровский — как было упомянуто выше, скончался в лечебнице для душевнобольных еще 21 мая 1860 г.
Таково было состояние дела к 1868 году. Что и говорить, плачевный результат! После семи лет разбирательства Палата явно клонилась к тому, чтобы закрыть дело.
Она бы его и закрыла; и не прогремела бы на всю Россию фамилия Мясниковых, и не попала бы в анналы отечественной криминалистики эта запутанная история, если бы отчаявшиеся отыскать в столице правду Иван и Анна Ижболдины не обратились 2 июля 1868 г. к прокурору С. — Петербургский окружного суда А. Ф. Кони с жалобой на бездействие гражданской Палаты и просьбой о возбуждении уголовного преследования братьев Александра и Ивана Мясниковых и Амфилогия Караганова.
Так и хочется воскликнуть в этом месте: браво, давно бы так!
Прокуратура принялась за дело весьма деятельно. Уже формальная проверка документов, изъятых из Гражданской Палаты, вскрыла ряд весьма подозрительных моментов. В первые же дни выяснилось, что тот самый полицейски акт, составленный «в целях охранения имущества умершего Козьмы Васильевича Беляева», был составлен непонятно как и когда и вообще ничего не удостоверял, т. е. не выполнял той самой фунции, для которой, собственно, и составлялся. Коллежский асессор Франц Рошковский, бывший в 1858 г. помощником надзирателя 4 — го квартала Литейной части, который вроде бы составлял и подписывал полицейский акт опечатывания кабинета Беляева, на допросе в прокуратуре отказался от своего участия в процедуре опечатывания. «Опечатания и описи имущества по смерти Беляева не производил», — заявил Рошковский, — «полагаю, что акт написан мною по поручению надзирателя в конторе квартала и не в присутствии подписавших акт свидетелей». Безусловно, Рошковский быстро сообразил, что раз окружная прокуратура заинтересовалась делом десятилетней давности, стало быть, каша заваривается серьезная и постарался откреститься от своего участия в скверной истории.
Начальник Рошковского — надворный советник Павел Соколов — столь же истово начал спасать себя. «Не помню, чтобы поручал Рошковскому в конторе квартала составлять акт об опечатании имущества Беляева;… в квартире Беляева не был, и сколько припоминаю, в то время был болен и в январе 1859 гю вышел в отставку», — заявил на допросе Соколов.
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 10 из 18
