Двадцать четвертого сентября 1858 в Санкт-Петербурге в собственном доме (под N 34 по Знаменской улице, на ее пересечении со Спасской ул.) умер бездетным один из богатейших представителей российского купечества Козьма Васильевич Беляев. Купец Первой гильдии, родом из никому не ведомого в Петербурге городка Сарапула, принадлежал к удивительной когорте людей, «сделавших себя сами». Точной величины его состояния не знал никто, но все знали точно: Козьма Беляев — миллионщик.
58 мин, 25 сек 16587
То, как стали волноваться на допросах отставные полицейские, недвусмысленно свидетельствовало об их нечистой совести. Было ясно, что в день смерти Беляева его кабинет и личные вещи не были опечатаны для последующего совместного их разбора родственниками, душеприказчиками и адвокатами. Т. о., создавалась благоприятная возможность хищения завещания в целях последующего его уничтожения или подмены. Это был очень тонкий и важный момент, на который д. б. обратить внимание Гражданская Палата при регистрации завещания, его проверке и введении в права наследования вдовы Козьмы Беляева. Очевидно, это не было сделано должным образом, а значит, налицо было грубое процедурное нарушение.
Уже 8 июля 1868 г. в прокуратуре окружного суда был допрошен надворный советник Александр Матвеев. Будучи одним из самых важных помощников Козьмы Беляева, он дал очень обстоятельные ответы о манере своего патрона вести дела. «Беляев имел обыкновение все бумаги писать собственноручно от начала до конца; бумаги сочинял всегда сам, потому что был хорошим юристом», — показал Матвеев, — «Беляев не поручил бы Целебровскому написать духовное завещание и написал бы его не так, как завещание от 10 мая 1858 г. Беляев был человек аккуратный и в завещании распорядился бы своими делами как следует». Матвеев сообщил несколько в высшей степени интересных наблюдений о манере Козьмы Беляева подписывать документы: «Всегда подписывался» фридрихсгамский первостатейный купец Козьма Васильев Беляев«и так своеобразно, что трудно было подписаться под его руку. На завещании слово» Козьма«не очень похоже на почерк Караганова, слово же» Беляев«написано лучше… Беляев, подписывая бумаги, имел обыкновение за подписью на той же линии, поодаль, ставить точку».
На завещании от 10 мая 1858 г. ни подписи «фридрихсгамский первостатейный купец», ни упомянутой Матвеевым точки не было.
Александр Константинович Мясников, старший из братьев, на своем первом допросе высокомерно и высокопарно заявил: «Мясниковы еще не дошли до того, чтобы делать подлоги для получения 272 тысяч рублей!». Происхождение той самой сохранной расписки, по которой Екатерина Беляева оказалась должна племянникам названную выше сумму, Александр объяснил следующим образом: по проведении полного расчета с Беляевым по их совместным делам, купец остался должен 272 тыс. рублей с копейками; после этого им и была выдана расписка, по сути — долговое обязательство. Была ли эта расписка полностью написана Козьмой Васильевичем или только подписана Мясников не помнил; также он не смог вспомнить дату ее выдачи и дату окончательного расчета с партнером. Эта забывчивость на даты была весьма примечательна и показалась Кони подозрительной, поскольку было известно, что Беляев собственноручно вел три журнала, один из которых — т. н. «мемориал» — содержал в себе подробнейшее описание ежедневных дел купца: встречь, перговоров, полученных и отправленных писем и пр. Т. е. по этому журналу можно было бы с легкостью восстановить факт и содержание разговора Мясникова и Беляева, если бы такой в самом деле имел место в названное время. Безусловно, Александр Мясников это знал и ссылкой на забывчивость лишал прокурора возможности подобной проверки.
Касаясь событий в доме Беляева в день смерти и последующие дни, Мясников признал факт несвоевременного опечатывания кабинета купца, которое, напомним, официально было проведено лишь 25 сентября 1858 г. Также Мясников признал факт вывоза бумаг из кабинета Беляева, но утверждал, что это были документы, имевшие отношение к торговым делам самих Мясниковых и были необходимы им для безостановочной работы их предприятий.
Обвинение в этом вопросе не особенно напирало на Александра Мясникова и не пыталось ловить его на лукавстве; в тот момент было достаточно уже того, что допрашиваемый признал сам факт подобного вывоза, безусловно незаконного.
О происхождении завещания от 10 мая 1858 г. Мясников на допросе рассказал примерно так: о существовании завещания он узнал от Екатерины Беляевой, вдовы, и увидел впервые его тогда, когда она отдала этот документ ему для представления в Гражданскую Палату. Ни к Кемпе, ни к Красильникову он — Александр Мясников — никогда не обращался с просьбой подписаться под завещанием Беляева. Подлинность завещания от 10 мая у него сомнений не вызывает, поскольку при жизни Козьма Беляев неоднократно заявлял, что все оставит своей жене.
Мясников прямо заявил, что никогда не предпринимал попыток закулисно договориться с сарапульскими претендентами на наследство Беляева (т. е. Мартьяновыми, Ижболдинами и Пешехоновой), чтобы те отказались от своих исков.
Последний пассаж был особенно любопытен, поскольку Иван Ижболдин в своем заявлении прокурору прямо написал, что такого рода попытки предложить мировую имели место и в отношении него — Ижболдина — и в отношении Мартьяновых. Более того, он называл людей, проживающих в Сарапуле, которые могли бы подтвердить справедливость его слов.
Уже 8 июля 1868 г. в прокуратуре окружного суда был допрошен надворный советник Александр Матвеев. Будучи одним из самых важных помощников Козьмы Беляева, он дал очень обстоятельные ответы о манере своего патрона вести дела. «Беляев имел обыкновение все бумаги писать собственноручно от начала до конца; бумаги сочинял всегда сам, потому что был хорошим юристом», — показал Матвеев, — «Беляев не поручил бы Целебровскому написать духовное завещание и написал бы его не так, как завещание от 10 мая 1858 г. Беляев был человек аккуратный и в завещании распорядился бы своими делами как следует». Матвеев сообщил несколько в высшей степени интересных наблюдений о манере Козьмы Беляева подписывать документы: «Всегда подписывался» фридрихсгамский первостатейный купец Козьма Васильев Беляев«и так своеобразно, что трудно было подписаться под его руку. На завещании слово» Козьма«не очень похоже на почерк Караганова, слово же» Беляев«написано лучше… Беляев, подписывая бумаги, имел обыкновение за подписью на той же линии, поодаль, ставить точку».
На завещании от 10 мая 1858 г. ни подписи «фридрихсгамский первостатейный купец», ни упомянутой Матвеевым точки не было.
Александр Константинович Мясников, старший из братьев, на своем первом допросе высокомерно и высокопарно заявил: «Мясниковы еще не дошли до того, чтобы делать подлоги для получения 272 тысяч рублей!». Происхождение той самой сохранной расписки, по которой Екатерина Беляева оказалась должна племянникам названную выше сумму, Александр объяснил следующим образом: по проведении полного расчета с Беляевым по их совместным делам, купец остался должен 272 тыс. рублей с копейками; после этого им и была выдана расписка, по сути — долговое обязательство. Была ли эта расписка полностью написана Козьмой Васильевичем или только подписана Мясников не помнил; также он не смог вспомнить дату ее выдачи и дату окончательного расчета с партнером. Эта забывчивость на даты была весьма примечательна и показалась Кони подозрительной, поскольку было известно, что Беляев собственноручно вел три журнала, один из которых — т. н. «мемориал» — содержал в себе подробнейшее описание ежедневных дел купца: встречь, перговоров, полученных и отправленных писем и пр. Т. е. по этому журналу можно было бы с легкостью восстановить факт и содержание разговора Мясникова и Беляева, если бы такой в самом деле имел место в названное время. Безусловно, Александр Мясников это знал и ссылкой на забывчивость лишал прокурора возможности подобной проверки.
Касаясь событий в доме Беляева в день смерти и последующие дни, Мясников признал факт несвоевременного опечатывания кабинета купца, которое, напомним, официально было проведено лишь 25 сентября 1858 г. Также Мясников признал факт вывоза бумаг из кабинета Беляева, но утверждал, что это были документы, имевшие отношение к торговым делам самих Мясниковых и были необходимы им для безостановочной работы их предприятий.
Обвинение в этом вопросе не особенно напирало на Александра Мясникова и не пыталось ловить его на лукавстве; в тот момент было достаточно уже того, что допрашиваемый признал сам факт подобного вывоза, безусловно незаконного.
О происхождении завещания от 10 мая 1858 г. Мясников на допросе рассказал примерно так: о существовании завещания он узнал от Екатерины Беляевой, вдовы, и увидел впервые его тогда, когда она отдала этот документ ему для представления в Гражданскую Палату. Ни к Кемпе, ни к Красильникову он — Александр Мясников — никогда не обращался с просьбой подписаться под завещанием Беляева. Подлинность завещания от 10 мая у него сомнений не вызывает, поскольку при жизни Козьма Беляев неоднократно заявлял, что все оставит своей жене.
Мясников прямо заявил, что никогда не предпринимал попыток закулисно договориться с сарапульскими претендентами на наследство Беляева (т. е. Мартьяновыми, Ижболдинами и Пешехоновой), чтобы те отказались от своих исков.
Последний пассаж был особенно любопытен, поскольку Иван Ижболдин в своем заявлении прокурору прямо написал, что такого рода попытки предложить мировую имели место и в отношении него — Ижболдина — и в отношении Мартьяновых. Более того, он называл людей, проживающих в Сарапуле, которые могли бы подтвердить справедливость его слов.
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 11 из 18
