Финансы Российской Империи после Крымской войны 1853 — 56 гг. оказались в весьма плачевном состоянии. Ушло в прошлое то время, когда свободное обращение полновесной монеты из драгоценных металлов служило лучшим свидетельством здоровья государственных финансов и благополучия населения. Золотые и платиновые монеты благославенной эпохи Императора Николая Первого вспоминались в 60 — х годах прошлого столетия как сон, как чудо, которому не суждено будет повториться.
49 мин, 7 сек 18007
На следующий день — 3 марта 1869 г. — уже в 9.30 утра отец и сын Янсены были на квартире Обри. Тут же находился и Газе. Людвиг Обри, вручая посылку Станиславу Янсену, попросил последнего написать расписку в ее получении. Отец делать этого не захотел и попросил сына написать таковую расписку. Эмиль Янсен это немедленно сделал. О величине оплаты вышел спор: Обри назвал сумму в 20 рублей, Янсен — отец счел ее чрезмерной и стал спорить. Конец неприязненному разговору положил Янсен — сын, заявивший: «Ничего — ничего, мы заплатим!». Отец тут же согласился и вытащил из кошелька 20 рублей. Все это выглядело как заранее отрепетированная сцена.
Этот момент требует некоторого пояснения. Несмотря на многолетнюю девальвацию российского рубля, сумма в 20 рублей была очень большой. Оплата доставки, оцененная в такую сумму, была просто абсурдной (как, впрочем, и в 100 франков, которые Мелина Янсен предложила накануне). Пересылка бандероли из Парижа в Петербург обычной почтой стоила тогда всего… 4 франка! Давать 20 рублей за доставку коробочки, в которой лежали товары, якобы, на 30 франков, значило просто швырять деньги на ветер.
Французское посольство до переворота 1917 г. занимало большой квартал от реки Мойки (здание N 15 и ныне сохранено за Генеральным Консульством Французской республики) до Миллионной улицы. Это самый центр города — до Зимнего дворца всего две минуты пешком. Представительские аппартаменты Посольства выходили на Мойку; служебный же выход вел на Миллионную улицу. Туда и направились Станислав и Эмиль Янсены, покинув квартиру Обри.
На Миллионной их ждали сотрудники столичной сыскной полиции в штатском. Но непредвиденный случай едва не смазал готовившееся задержание с поличным.
По Миллионной шел строй солдат. Эмиль Янсен, с зажатой под мышкой коробкой, успел перейти на противоположный тротуар; стена из солдатских тел отрезала его от отца. Станислав Янсен остался стоять возле ворот, из которых только что вышел. К нему немедленно подошли трое полицейских в штатском и заявили о его задержании.
Полицеские пропустили Эмиля Янсена, когда увидели, что его руки свободны. При этом коробки под мышкой они не разглядели и рассудили, что бандероль с деньгами у отца. Как бы там ни было, Эмиль Янсен получил просто феноменальную возможность избавиться от опасного груза: он мог бросить бандероль прямо на улице, а мог, быстро пройдя дворами, выйти к Неве (до реки меньше 100 м.) и забросить ее в многометровые снежные кучи, которые образовались при сбрасывании дворниками снега с набережных на лед. Даже если бы коробку потом и нашли, то в суде присяжных прокуратуре было бы исключительно трудно доказать, что это именно та коробка, которую Эмиль Янсен держал в руках, выходя из Французского посольства. Напомним, что дактилоскопической экспертизы в то время не существовало, а заявления Обри и Газе могли бы рассматриваться лишь как косвенные доказательства. Будь Эмиль Янсен находчивее, внимательнее и осторожнее — глядишь! — и совсем другим оказалось бы окончание этого дела. Но увы! в этих качествах ему следует отказать. Впрочем, дело тут, может, совсем не в отсутствии нахочивости, а в банальной жадности?
В одном можно не сомневаться — всю свою оставшуюся жизнь молодой Янсен раскаивался в том, что совершил дальше.
Увидев, что его отца остановили какие — то люди в штатском, он спокойно дождался пока пройдет солдатский строй, после чего возвратился назад. И все также безмятежно он продолжал держать под мышкой коробку с 18 000 фальшивых рублей.
Отец и сын Янсены были доставлены на допрос к Путилину. Суть сделаных ими заявлений сводилась к следующему:
Станислав Янсен утверждал, что ничего не знает о содержимом посылки и ее принадлежности. Сын, якобы, говорил, что посылка будет передана некоему третьему лицу, которое заплатит за хлопоты 50 или даже 100 рублей. Именно в расчете на получение этих денег он — Станислав Янсен — и решил составить компанию сыну при его посещении Обри и заплатил 20 рублей.
Эмиль Янсен утверждал, что приехал в Петербург узнав от отца о болезни матери. В день отъезда из Парижа к нему, якобы, обратился некий Леон Вернике, литейщик по бронзе, просивший перевезти в Россию небольшую посылку. В Петербурге ее д. б. забрать некий г — н Куликов, который при получении и оплатит ее доставку. Поскольку на момент разговора Эмиля Янсена с Леоном Вернике посылка еще не была готова, первый сообщил адрес своего дяди, преподавателя Парижской горной школы Леона Риу, который мог бы организовать доставку посылки. Эмиль Янсен уехал в Петербург и жил на квартире отца; примерно 18 февраля явился тот самый господин Куликов и поинтересовался судьбой посылки из Парижа. Узнав, что она еще не прибыла, Куликов пришел в ярость и принялся браниться. В конце — концов они расстались полюбовно; Куликов пообещал хорошо оплатить хлопоты по доставке бандероли и это — то заверение дало Янсенам основание смело заплатить 20 рублей Людвигу Обри.
Этот момент требует некоторого пояснения. Несмотря на многолетнюю девальвацию российского рубля, сумма в 20 рублей была очень большой. Оплата доставки, оцененная в такую сумму, была просто абсурдной (как, впрочем, и в 100 франков, которые Мелина Янсен предложила накануне). Пересылка бандероли из Парижа в Петербург обычной почтой стоила тогда всего… 4 франка! Давать 20 рублей за доставку коробочки, в которой лежали товары, якобы, на 30 франков, значило просто швырять деньги на ветер.
Французское посольство до переворота 1917 г. занимало большой квартал от реки Мойки (здание N 15 и ныне сохранено за Генеральным Консульством Французской республики) до Миллионной улицы. Это самый центр города — до Зимнего дворца всего две минуты пешком. Представительские аппартаменты Посольства выходили на Мойку; служебный же выход вел на Миллионную улицу. Туда и направились Станислав и Эмиль Янсены, покинув квартиру Обри.
На Миллионной их ждали сотрудники столичной сыскной полиции в штатском. Но непредвиденный случай едва не смазал готовившееся задержание с поличным.
По Миллионной шел строй солдат. Эмиль Янсен, с зажатой под мышкой коробкой, успел перейти на противоположный тротуар; стена из солдатских тел отрезала его от отца. Станислав Янсен остался стоять возле ворот, из которых только что вышел. К нему немедленно подошли трое полицейских в штатском и заявили о его задержании.
Полицеские пропустили Эмиля Янсена, когда увидели, что его руки свободны. При этом коробки под мышкой они не разглядели и рассудили, что бандероль с деньгами у отца. Как бы там ни было, Эмиль Янсен получил просто феноменальную возможность избавиться от опасного груза: он мог бросить бандероль прямо на улице, а мог, быстро пройдя дворами, выйти к Неве (до реки меньше 100 м.) и забросить ее в многометровые снежные кучи, которые образовались при сбрасывании дворниками снега с набережных на лед. Даже если бы коробку потом и нашли, то в суде присяжных прокуратуре было бы исключительно трудно доказать, что это именно та коробка, которую Эмиль Янсен держал в руках, выходя из Французского посольства. Напомним, что дактилоскопической экспертизы в то время не существовало, а заявления Обри и Газе могли бы рассматриваться лишь как косвенные доказательства. Будь Эмиль Янсен находчивее, внимательнее и осторожнее — глядишь! — и совсем другим оказалось бы окончание этого дела. Но увы! в этих качествах ему следует отказать. Впрочем, дело тут, может, совсем не в отсутствии нахочивости, а в банальной жадности?
В одном можно не сомневаться — всю свою оставшуюся жизнь молодой Янсен раскаивался в том, что совершил дальше.
Увидев, что его отца остановили какие — то люди в штатском, он спокойно дождался пока пройдет солдатский строй, после чего возвратился назад. И все также безмятежно он продолжал держать под мышкой коробку с 18 000 фальшивых рублей.
Отец и сын Янсены были доставлены на допрос к Путилину. Суть сделаных ими заявлений сводилась к следующему:
Станислав Янсен утверждал, что ничего не знает о содержимом посылки и ее принадлежности. Сын, якобы, говорил, что посылка будет передана некоему третьему лицу, которое заплатит за хлопоты 50 или даже 100 рублей. Именно в расчете на получение этих денег он — Станислав Янсен — и решил составить компанию сыну при его посещении Обри и заплатил 20 рублей.
Эмиль Янсен утверждал, что приехал в Петербург узнав от отца о болезни матери. В день отъезда из Парижа к нему, якобы, обратился некий Леон Вернике, литейщик по бронзе, просивший перевезти в Россию небольшую посылку. В Петербурге ее д. б. забрать некий г — н Куликов, который при получении и оплатит ее доставку. Поскольку на момент разговора Эмиля Янсена с Леоном Вернике посылка еще не была готова, первый сообщил адрес своего дяди, преподавателя Парижской горной школы Леона Риу, который мог бы организовать доставку посылки. Эмиль Янсен уехал в Петербург и жил на квартире отца; примерно 18 февраля явился тот самый господин Куликов и поинтересовался судьбой посылки из Парижа. Узнав, что она еще не прибыла, Куликов пришел в ярость и принялся браниться. В конце — концов они расстались полюбовно; Куликов пообещал хорошо оплатить хлопоты по доставке бандероли и это — то заверение дало Янсенам основание смело заплатить 20 рублей Людвигу Обри.
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 6 из 16
