Финансы Российской Империи после Крымской войны 1853 — 56 гг. оказались в весьма плачевном состоянии. Ушло в прошлое то время, когда свободное обращение полновесной монеты из драгоценных металлов служило лучшим свидетельством здоровья государственных финансов и благополучия населения. Золотые и платиновые монеты благославенной эпохи Императора Николая Первого вспоминались в 60 — х годах прошлого столетия как сон, как чудо, которому не суждено будет повториться.
49 мин, 7 сек 18008
В то время, пока Станислав и Эмиль Янсены давали свои показания начальнику столичной сыскной полиции к ним на квартиру прибыли судебный следователь, полиция и жандармский представитель, откомандированный Третьим отделением Его Императорского Величества Собственной Канцелярии, для организации взаимодействия со следственными властями. По ордеру, еще накануне подписанному Прокурором окружного суда А. Ф. Кони в половине первого пополудни начался обыск.
Буквально через полтора часа в комнате Эмиля Янсена нашли… ту самую печать с тремя лилиями, оттиски которой красовались на бумажных свертках с фальшивыми деньгами. А еще через какое — то время в комоде, стоящем в спальне Станислава Янсена, была обнаружена 50 — рублевая купюра образца 1865 г.. На эти деньги полицейские уже смотрели с большим недоверием. Было решено немедленно направить ассигнацию на экспертизу в Петропавловскую крепость (там распологались столичный монетный двор и Экспедиция по заготовлению ценных бумаг). Номер банкноты — 91 701 — чиновнику, заполнявшему бланк о направлении на экспертизу, показался странно знаком. Он сличил его со списком номеров тех 360 фальшивок, что привез в Россию Обри. Оказалось, что в этом списке присутствуют соседние номера: 91 700 и 91 702. Поэтому даже без экспертизы с большой вероятностью можно было предположить, что и ассигнация N 91 701 из той же самой партии. Конечно, такое умозаключение отнюдь не отменяло проверку подлинности (и она была проведена), но заключение экспертов полностью подтвердило догадку сыщиков: ассигнация из комода Станислава Янсена действительно вышла из — под того же самого пресса, что и 360 подделок, привезенных Обри.
Это маленькое открытие приводило к весьма любопытному выводу: в то самое время, как в Париже некие люди собирали большую партию поддельных денег для отправки в Россию, одна из банкнот этой партии уже совершила путешествие через границу и осела в комоде Станислава Янсена. Почему это случилось? Ответ напрашивался сам собой: потому, что это был сигнальный образец, который направили в Россию на «испытания»: устроит ли качество изготовления заказчика? Янсен потому и не избавлялся от этой ассигнации, не разменивал ее — она была ему нужна для демонстрации качества изготовления ожидаемой партии подделок разным заинтересованным лицам.
Примчавшийся с обыска курьер доложил Путилину о полученных результатах. Начальник столичного сыска тут же поинтересовался у задержанных происхождением найденной ассигнации и печати с лилиями.
Станислав Янсен заявил, что купюра принадлежит ему; она, якобы, была получена его супругой при расчете в магазине неизвестного клиента. Поскольку этот кредитный билет вызвал сомнения в своей подлинности, Станислав Янсен хранил его отдельно от остальных денег и намеревался в ближайшие день — два снести в банк для проверки. Иван Дмитриевич Путилин простодушно поинтересовался, почему, собственно, Янсен усомнился в подлинности кредитного билета под N 91 701, если он еще не носил его в банк для проверки? Почувствовав, что сказанул лишку, француз довольно бессвязанно пробормотал: «Такие деньги вообще плохо принимают» и замолк. На вопрос, как могло оказаться, что ассигнации с соседними номерами — и тоже поддельные! — прибыли из Франции и очутились опять же у него на руках, Станислав Янсен вообще ничего не ответил. Но это было очень красноречивое молчание!
Что касается печати с тремя бурбонскими лилиями, то тут тоже у Янсенов вышел конфуз. Эмиль, демонстрируя живое участие в работе полиции и желание сотрудничать, с готовностью признал, что печать принадлежит ему. Он рассказал, что получил ее во время своего единственного разговора с Леоном Вернике для передачи, якобы, г-ну Куликову. Прямо скажем, более неудачного объяснения придумать нельзя было и нарочно; это как раз тот случай, когда жевать действительно лучше, чем говорить. В самом деле, если Вернике отдал печать с тремя лилиями Эмилю Янсену, то он никак не смог бы уже после этого опечатать ею свою посылку (напомним, Э. Янсен утверждал, что на момент разговора с Вернике посылка еще не была готова… Кроме того, в действиях анонимных отправителей бандероли отсутствовала даже элементарная логика; что может быть глупее как вручение печати и пакетов, которые ею опечатаны, одному лицу?
Из бездарного объяснения Эмиля Янсена напрашивался единственный вывод: не существовало никакого Леона Вернике, мастера по бронзовому литью, просившего передать бандероль в Россию. Сам Эмиль Янсен опечатал свертки своей печатью, поручил дяде их переслать в Петербург, после чего приехал в столицу России и стал дожидаться заветной бандероли. Конечно, это требовало точного юридического доказательства, но здравый смысл и опыт подсказывали русским сыскарям: так все и было!
Как можно легко догадаться, отец и сын Янсены 3 марта 1869 г. не вернулись ночевать к себе домой. Постановлением прокурора в этот день они превратились из задержанных в арестованных.
Буквально через полтора часа в комнате Эмиля Янсена нашли… ту самую печать с тремя лилиями, оттиски которой красовались на бумажных свертках с фальшивыми деньгами. А еще через какое — то время в комоде, стоящем в спальне Станислава Янсена, была обнаружена 50 — рублевая купюра образца 1865 г.. На эти деньги полицейские уже смотрели с большим недоверием. Было решено немедленно направить ассигнацию на экспертизу в Петропавловскую крепость (там распологались столичный монетный двор и Экспедиция по заготовлению ценных бумаг). Номер банкноты — 91 701 — чиновнику, заполнявшему бланк о направлении на экспертизу, показался странно знаком. Он сличил его со списком номеров тех 360 фальшивок, что привез в Россию Обри. Оказалось, что в этом списке присутствуют соседние номера: 91 700 и 91 702. Поэтому даже без экспертизы с большой вероятностью можно было предположить, что и ассигнация N 91 701 из той же самой партии. Конечно, такое умозаключение отнюдь не отменяло проверку подлинности (и она была проведена), но заключение экспертов полностью подтвердило догадку сыщиков: ассигнация из комода Станислава Янсена действительно вышла из — под того же самого пресса, что и 360 подделок, привезенных Обри.
Это маленькое открытие приводило к весьма любопытному выводу: в то самое время, как в Париже некие люди собирали большую партию поддельных денег для отправки в Россию, одна из банкнот этой партии уже совершила путешествие через границу и осела в комоде Станислава Янсена. Почему это случилось? Ответ напрашивался сам собой: потому, что это был сигнальный образец, который направили в Россию на «испытания»: устроит ли качество изготовления заказчика? Янсен потому и не избавлялся от этой ассигнации, не разменивал ее — она была ему нужна для демонстрации качества изготовления ожидаемой партии подделок разным заинтересованным лицам.
Примчавшийся с обыска курьер доложил Путилину о полученных результатах. Начальник столичного сыска тут же поинтересовался у задержанных происхождением найденной ассигнации и печати с лилиями.
Станислав Янсен заявил, что купюра принадлежит ему; она, якобы, была получена его супругой при расчете в магазине неизвестного клиента. Поскольку этот кредитный билет вызвал сомнения в своей подлинности, Станислав Янсен хранил его отдельно от остальных денег и намеревался в ближайшие день — два снести в банк для проверки. Иван Дмитриевич Путилин простодушно поинтересовался, почему, собственно, Янсен усомнился в подлинности кредитного билета под N 91 701, если он еще не носил его в банк для проверки? Почувствовав, что сказанул лишку, француз довольно бессвязанно пробормотал: «Такие деньги вообще плохо принимают» и замолк. На вопрос, как могло оказаться, что ассигнации с соседними номерами — и тоже поддельные! — прибыли из Франции и очутились опять же у него на руках, Станислав Янсен вообще ничего не ответил. Но это было очень красноречивое молчание!
Что касается печати с тремя бурбонскими лилиями, то тут тоже у Янсенов вышел конфуз. Эмиль, демонстрируя живое участие в работе полиции и желание сотрудничать, с готовностью признал, что печать принадлежит ему. Он рассказал, что получил ее во время своего единственного разговора с Леоном Вернике для передачи, якобы, г-ну Куликову. Прямо скажем, более неудачного объяснения придумать нельзя было и нарочно; это как раз тот случай, когда жевать действительно лучше, чем говорить. В самом деле, если Вернике отдал печать с тремя лилиями Эмилю Янсену, то он никак не смог бы уже после этого опечатать ею свою посылку (напомним, Э. Янсен утверждал, что на момент разговора с Вернике посылка еще не была готова… Кроме того, в действиях анонимных отправителей бандероли отсутствовала даже элементарная логика; что может быть глупее как вручение печати и пакетов, которые ею опечатаны, одному лицу?
Из бездарного объяснения Эмиля Янсена напрашивался единственный вывод: не существовало никакого Леона Вернике, мастера по бронзовому литью, просившего передать бандероль в Россию. Сам Эмиль Янсен опечатал свертки своей печатью, поручил дяде их переслать в Петербург, после чего приехал в столицу России и стал дожидаться заветной бандероли. Конечно, это требовало точного юридического доказательства, но здравый смысл и опыт подсказывали русским сыскарям: так все и было!
Как можно легко догадаться, отец и сын Янсены 3 марта 1869 г. не вернулись ночевать к себе домой. Постановлением прокурора в этот день они превратились из задержанных в арестованных.
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 7 из 16
