Утром 14 января 1866 г. в помещениях московской ссудной кассы, принадлежавшей г. Попову, были обнаружены тела хозяина и его кухарки Марии Нордман. Погибшие имели множественные ножевые поранения, не оставлявшие никаких сомнений в причине смерти; комнаты были залиты кровью жертв. Касса и жилые комнаты подверглись методичному обыску: шкафы были раскрыты, ящики тумбочек — вытащены, их содержимое — высыпано на пол.
25 мин, 52 сек 6830
Никто не захотел играть по правилам хитроумного студента — друзья семьи не захотели обеспечить ему алиби, однокашник — отдал тайное письмо полицейским и даже мать невесты не захотела покрыть его ложь! Наверное, эти солнечные апрельские дни показались Данилову черными; было отчего почувствовать себя всеми преданным и глубоко одиноким.
Но неприятности преследовали обвиняемого не только со стороны г — жи Соковниной. 15 апреля 1866 г. был проведен следственный эксперимент с выездом на место преступления в ходе которого реконструировались обстоятельства убийства Попова.
Тут — то и вскрылась масса мелких, но важных, деталей, выявить которые иначе не представлялось возможным.
Прежде всего, поднимающийся по лестнице человек должен был хорошо видеть через полуоткрытую дверь лежавшее на полу в передней окровавленное тело Марии Нордман. Чтобы убедиться в том, что за дверью лежит человеческое тело вовсе не нужно было заходить в кассу. И любой нормальный человек, оказавшийся на месте Данилова, поднявшись на шестую ступеньку (а это было меньше половины лестничного пролета) и увидав картину чудовищного преступления, сразу же бросился бы назад, на улицу, звать в помощь людей.
Не выдерживало критики и описание Даниловым своих последующих действий и перемещений. Как только он попадал в переднюю комнату, то сразу же терял возможность отступить на лестницу; преступник, если только он действительно выходил из боковой двери, оказывался у него за спиной и отсекал путь отхода.
Следует напомнить, что ручка входной двери была окровавлена. Версия Данилова никак не объясняла происхождение этих следов крови, поскольку дверь в его рассказе все время была открыта. А вот по версии следователя Врубеля, дверь во время убийства Попова и последующего обыска кассы преступником, оставалась закрытой. И открыл ее убийца лишь тогда, когда из аптеки возвратилась Мария Нордман. К этому времени убийца уже получил ранение левой руки и оттого кровью своей испачкал дверную ручку.
Данилова попросили приложить руку — кровавое пятно на ручке оказалось точно под шрамом на ладони.
Попытка повторить путь отступления Данилова согласно предложенной им же версии с очевидностью продемонстрировала, что преследователь, нападая на лестнице, должен был ранить его вторично куда угодно — в плечи, спину, шею — но никак не в левую руку. По той простой причине, что ею Данилов придерживался за стену. Да и здравый смысл подсказывал, что прикрывался бы он, скорее всего, здоровой рукой, а не поврежденной. Венцом следственного эксперимента явился любопытный момент, зафиксированный протоколом. Когда Данилову указали на потеки крови на ступенях, свидетельствовавшие о том, что он дважды останавливался, и попросили объяснить как это согласуется с его рассказом о поспешном бегстве, то «обвиняемый этот пункт пожелал оставить без объяснений».
Была проведена и графологическая экспертиза записок Попову, подписанных «Григорьевым». С высокой долей вероятности было костатировано то, что почерк автора соответствует почерку Данилова. Это был еще один удар по выбранной им линии защиты.
Обвиняемый так и не стал сотрудничать со следствием. Следует заметить, что в юридическая наука и практика в Российской Империи очень благожелательно рассматривали принесение преступником повинной. Раскаяние, зачастую даже показное и неискреннее, всегда существенно снижало тяжесть приговора. Поэтому не стоит удивляться тому, что даже самые прожженные рецидивисты запирались лишь до определенной поры и под тяжестью серьезных улик вегда спешили сделать признание. Чтобы отпираться от всех улик обвинения следовало иметь очень серьезные улики в свою защиту, в противном же случае подобное поведение могло свидетельствовать лишь об отсутствии здравомыслия обвиняемого. Поведение Алексея Данилова как раз и демонстрирует последний тезис.
Дело стало готовиться к передаче в суд. Поддерживать обвинение на процессе д. б. товарищ окружного прокурора М. Ф. Громницкий, в адвокаты обвиняемый выбрал Соловьева, своего хорошего знакомого на протяжении ряда лет, чуть ли не друга семьи. Соловьев был утвержден официальным защитником на предстоящем процессе 14 декабря 1866 г. и в течение почти шести недель готовился к суду.
Но неприятности преследовали обвиняемого не только со стороны г — жи Соковниной. 15 апреля 1866 г. был проведен следственный эксперимент с выездом на место преступления в ходе которого реконструировались обстоятельства убийства Попова.
Тут — то и вскрылась масса мелких, но важных, деталей, выявить которые иначе не представлялось возможным.
Прежде всего, поднимающийся по лестнице человек должен был хорошо видеть через полуоткрытую дверь лежавшее на полу в передней окровавленное тело Марии Нордман. Чтобы убедиться в том, что за дверью лежит человеческое тело вовсе не нужно было заходить в кассу. И любой нормальный человек, оказавшийся на месте Данилова, поднявшись на шестую ступеньку (а это было меньше половины лестничного пролета) и увидав картину чудовищного преступления, сразу же бросился бы назад, на улицу, звать в помощь людей.
Не выдерживало критики и описание Даниловым своих последующих действий и перемещений. Как только он попадал в переднюю комнату, то сразу же терял возможность отступить на лестницу; преступник, если только он действительно выходил из боковой двери, оказывался у него за спиной и отсекал путь отхода.
Следует напомнить, что ручка входной двери была окровавлена. Версия Данилова никак не объясняла происхождение этих следов крови, поскольку дверь в его рассказе все время была открыта. А вот по версии следователя Врубеля, дверь во время убийства Попова и последующего обыска кассы преступником, оставалась закрытой. И открыл ее убийца лишь тогда, когда из аптеки возвратилась Мария Нордман. К этому времени убийца уже получил ранение левой руки и оттого кровью своей испачкал дверную ручку.
Данилова попросили приложить руку — кровавое пятно на ручке оказалось точно под шрамом на ладони.
Попытка повторить путь отступления Данилова согласно предложенной им же версии с очевидностью продемонстрировала, что преследователь, нападая на лестнице, должен был ранить его вторично куда угодно — в плечи, спину, шею — но никак не в левую руку. По той простой причине, что ею Данилов придерживался за стену. Да и здравый смысл подсказывал, что прикрывался бы он, скорее всего, здоровой рукой, а не поврежденной. Венцом следственного эксперимента явился любопытный момент, зафиксированный протоколом. Когда Данилову указали на потеки крови на ступенях, свидетельствовавшие о том, что он дважды останавливался, и попросили объяснить как это согласуется с его рассказом о поспешном бегстве, то «обвиняемый этот пункт пожелал оставить без объяснений».
Была проведена и графологическая экспертиза записок Попову, подписанных «Григорьевым». С высокой долей вероятности было костатировано то, что почерк автора соответствует почерку Данилова. Это был еще один удар по выбранной им линии защиты.
Обвиняемый так и не стал сотрудничать со следствием. Следует заметить, что в юридическая наука и практика в Российской Империи очень благожелательно рассматривали принесение преступником повинной. Раскаяние, зачастую даже показное и неискреннее, всегда существенно снижало тяжесть приговора. Поэтому не стоит удивляться тому, что даже самые прожженные рецидивисты запирались лишь до определенной поры и под тяжестью серьезных улик вегда спешили сделать признание. Чтобы отпираться от всех улик обвинения следовало иметь очень серьезные улики в свою защиту, в противном же случае подобное поведение могло свидетельствовать лишь об отсутствии здравомыслия обвиняемого. Поведение Алексея Данилова как раз и демонстрирует последний тезис.
Дело стало готовиться к передаче в суд. Поддерживать обвинение на процессе д. б. товарищ окружного прокурора М. Ф. Громницкий, в адвокаты обвиняемый выбрал Соловьева, своего хорошего знакомого на протяжении ряда лет, чуть ли не друга семьи. Соловьев был утвержден официальным защитником на предстоящем процессе 14 декабря 1866 г. и в течение почти шести недель готовился к суду.
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 6 из 9
