Когда Вера решилась рассказать эту историю, было уже темно. В окно заглядывала круглая, как монета, луна, тени казались чёрными и живыми. Вера стесняясь просила включить свет и не прерывать рассказ. В семнадцать у неё появились новые друзья, гитара и посиделки в квартире у чьих-то всегда уехавших по делам родителей.
Добавить в моё избранное
8 мин, 20 сек 117
Голова Веры была лёгкой от сладкого красного вина, а Славновогорск казался далёким и маленьким как никогда раньше. Вера училась в Москве и в окружении сотен бетонных стен, железных боков машин, суматошных, всегда спешащих людей всё реже оглядывалась назад: на пустой лестничный пролёт за спиной, невзрачного прохожего, скрипуче кашлявшего в кулак, скрюченную тень дерева за окном, на холодный август, что отцвёл долгих пять лет назад.
С Леной они дружили всю жизнь: жили в соседних квартирах, ходили в один детский сад, делили одну парту в школе. Хотели и в институт один поступать, местный, чтобы недалеко от родни было. А Тому к тётке отправили погостить на лето. Тома носила протёртые на коленях джинсы и как-то быстро стала своей. Втроём они разменивали длинные летние дни на смех, брызги мелкой городской речки, подтаявшее на солнце мороженое. А потом Томка узнала про заброшенный детский сад.
Его построили в конце восьмидесятых — большой, красивый, набитый новшествами для развития детей. И сразу же набрали все группы. О нём писали в местной газете, гордо рассказывали соседям, что пристроили туда сына или дочь, а потом бросили, будто сбежали.
Что там случилось, никто толком не знал. В газетах писали про опасную плесень, про взрыв в бойлерной и эпидемию гриппа. А очевидцы предпочитали молчать. Только сторож, в тот страшный день не пришедший на смену, как-то рассказывал собутыльникам, что с детским садом всегда было что-то не так — стены как стены, площадки, качели для детей, но чудилось во всём этом не то, плохое, чуждое. Дети не хотели в нём оставаться, каждое утро с рёвом просил родителей не уходить то один, то другой. Но это везде так, списывали на обычные страхи детей. Потом и воспитателям стало мерещиться: то тень мелькнёт, то прошмыгнёт кто-то за дверью. Люди пугались, но продолжали приходить –одни на работу, другие верили в программы воспитания, не доверяя рассказам детей.
Так прошёл год и немного больше. То, что жило на пустыре, спало в сухой, выпитой сорняками земле, отъелось, распробовав страх, стало всё больше жрать. Дети боялись оставаться одни, родители переставали их приводить. А тому жуткому хотелось ещё.
Сторож тоже не знал, что случилось в тот день, крестился, говорил, что Бог его пожалел, отвёл беду. А кто-то видел на станции молоденькую и совершенно седую воспитательницу, что уезжала из Славновогорска навсегда. Кто-то ещё знал родственников детей, которых после того самого дня можно было отдать только в школу коррекции. Слухи ворочались, ползали по городу жирными дождевыми червями, то уходя под землю, будто бы забываясь, то вылезая опять.
В городе о заброшенном детском садике знали все. Передавали истории друг другу, пугали младших и никогда не ходили на тот пустырь. А Томка как услышала, сразу решила пойти.
В день, когда она потащила подруг в заброшенный детский сад, по небу ходили тяжёлые облака, ветер дул обещанием осени. Вера куталась в лёгкую ветровку и предлагала никуда не идти. Но послушно шла за подругами вдоль скучных серых домов, потом по заросшему выгоревшей травой полю. От города детский сад отделяла чахлая роща, её разбили, как только закрыли сад, то ли чтобы не видеть его, то ли и правда был в планах города такой проект.
Тома уверенно прошла между тонкими, молодыми ещё ясенями, первой увидела калитку. Железные, когда-то выкрашенные голубой краской столбы доедала ржавчина, решётчатая дверь болталась на верхней петле. Лена на пробу дёрнула её, решётка со скрежетом подалась. Неприятный надрывный звук отлетел от калитки внутрь, в заросшую неряшливыми кустами аллею, покатился по растрескавшемуся асфальту, цепляясь за торчащие из него толстые чёрные корни.
В Славновогоске всегда было много птиц: летом не находилось в городе места, где не чирикали бы воробьи, с важностью каркало вороньё, заводил трель соловей. А в детском саду было тихо. Под ногами скрипели мелкие камни, ветки кустов шуршали, цепляя Веру за куртку, холодный ветер шевелил чахлые пожелтевшие листья. Но всё это тонуло в густой тяжёлой тишине.
— Дойдём до спальни, где это случилось, и назад.
— Сипло произнесла Лена, глядя перед собой. Вера кивнула, то ли самой себе, то ли спине подруги. А Тома решительно зашагала к обшарпанным, выцветшим корпусам.
Мелкая голубая плитка растрескалась и отлетела кусками, стены казались обглоданными каким-то чудищем, с оконных рам облезла краска, а на её месте поселилась плесень, куски стёкол торчали острыми неровными зубцами, так что окна походили на чёрные оскаленные пасти. Детский сад выглядел неприятно.
Вход в комнаты четвёртой группы оказался свободен — дверь, видимо, выломали сбежавшиеся на крик люди и бросили так. Из пустого проёма двери тянуло сыростью, у самого пола стелился жидкий белёсый туман.
Тома первой поднялась по трём низким ступенькам, перешагнула порог. Лена пошла за ней. А Вера никак не могла решиться.
С Леной они дружили всю жизнь: жили в соседних квартирах, ходили в один детский сад, делили одну парту в школе. Хотели и в институт один поступать, местный, чтобы недалеко от родни было. А Тому к тётке отправили погостить на лето. Тома носила протёртые на коленях джинсы и как-то быстро стала своей. Втроём они разменивали длинные летние дни на смех, брызги мелкой городской речки, подтаявшее на солнце мороженое. А потом Томка узнала про заброшенный детский сад.
Его построили в конце восьмидесятых — большой, красивый, набитый новшествами для развития детей. И сразу же набрали все группы. О нём писали в местной газете, гордо рассказывали соседям, что пристроили туда сына или дочь, а потом бросили, будто сбежали.
Что там случилось, никто толком не знал. В газетах писали про опасную плесень, про взрыв в бойлерной и эпидемию гриппа. А очевидцы предпочитали молчать. Только сторож, в тот страшный день не пришедший на смену, как-то рассказывал собутыльникам, что с детским садом всегда было что-то не так — стены как стены, площадки, качели для детей, но чудилось во всём этом не то, плохое, чуждое. Дети не хотели в нём оставаться, каждое утро с рёвом просил родителей не уходить то один, то другой. Но это везде так, списывали на обычные страхи детей. Потом и воспитателям стало мерещиться: то тень мелькнёт, то прошмыгнёт кто-то за дверью. Люди пугались, но продолжали приходить –одни на работу, другие верили в программы воспитания, не доверяя рассказам детей.
Так прошёл год и немного больше. То, что жило на пустыре, спало в сухой, выпитой сорняками земле, отъелось, распробовав страх, стало всё больше жрать. Дети боялись оставаться одни, родители переставали их приводить. А тому жуткому хотелось ещё.
Сторож тоже не знал, что случилось в тот день, крестился, говорил, что Бог его пожалел, отвёл беду. А кто-то видел на станции молоденькую и совершенно седую воспитательницу, что уезжала из Славновогорска навсегда. Кто-то ещё знал родственников детей, которых после того самого дня можно было отдать только в школу коррекции. Слухи ворочались, ползали по городу жирными дождевыми червями, то уходя под землю, будто бы забываясь, то вылезая опять.
В городе о заброшенном детском садике знали все. Передавали истории друг другу, пугали младших и никогда не ходили на тот пустырь. А Томка как услышала, сразу решила пойти.
В день, когда она потащила подруг в заброшенный детский сад, по небу ходили тяжёлые облака, ветер дул обещанием осени. Вера куталась в лёгкую ветровку и предлагала никуда не идти. Но послушно шла за подругами вдоль скучных серых домов, потом по заросшему выгоревшей травой полю. От города детский сад отделяла чахлая роща, её разбили, как только закрыли сад, то ли чтобы не видеть его, то ли и правда был в планах города такой проект.
Тома уверенно прошла между тонкими, молодыми ещё ясенями, первой увидела калитку. Железные, когда-то выкрашенные голубой краской столбы доедала ржавчина, решётчатая дверь болталась на верхней петле. Лена на пробу дёрнула её, решётка со скрежетом подалась. Неприятный надрывный звук отлетел от калитки внутрь, в заросшую неряшливыми кустами аллею, покатился по растрескавшемуся асфальту, цепляясь за торчащие из него толстые чёрные корни.
В Славновогоске всегда было много птиц: летом не находилось в городе места, где не чирикали бы воробьи, с важностью каркало вороньё, заводил трель соловей. А в детском саду было тихо. Под ногами скрипели мелкие камни, ветки кустов шуршали, цепляя Веру за куртку, холодный ветер шевелил чахлые пожелтевшие листья. Но всё это тонуло в густой тяжёлой тишине.
— Дойдём до спальни, где это случилось, и назад.
— Сипло произнесла Лена, глядя перед собой. Вера кивнула, то ли самой себе, то ли спине подруги. А Тома решительно зашагала к обшарпанным, выцветшим корпусам.
Мелкая голубая плитка растрескалась и отлетела кусками, стены казались обглоданными каким-то чудищем, с оконных рам облезла краска, а на её месте поселилась плесень, куски стёкол торчали острыми неровными зубцами, так что окна походили на чёрные оскаленные пасти. Детский сад выглядел неприятно.
Вход в комнаты четвёртой группы оказался свободен — дверь, видимо, выломали сбежавшиеся на крик люди и бросили так. Из пустого проёма двери тянуло сыростью, у самого пола стелился жидкий белёсый туман.
Тома первой поднялась по трём низким ступенькам, перешагнула порог. Лена пошла за ней. А Вера никак не могла решиться.
Страница 1 из 3
