Дифракция

— Электромагнитного излучения оказалось слишком мало, и я решил усилить мощность. В институте были, конечно, подходящие аппараты, но кто ж разрешит мне ими пользоваться? Третьесортный сотрудник на полставки, небритый, немытый, больной с виду… А мне так не терпелось продолжить эксперимент. И я решился. Заложил кое-какое барахло в ломбард. Квартирка заметно опустела, знаешь ли. Зато купил в ближайшем гипермаркете десяток микроволновок, самых дешевых и примитивных. Их я малость переделал — снял защиту от микроволн, чтоб излучение мощнее было. Переносками тоже запасся. Счетчик вертелся как угорелый. Наверное, потом придут счета с пятизначными цифрами, но это уже не важно. Потому что… идут… они… идут… уже близко… некуда… совсем некуда… Самсон, уставившись в одну точку, начинает бормотать какую-то бессвязную ерунду. Это пугает меня. Я трогаю его за плечо. Он непонимающе смотрит сквозь меня. Затем начинает усиленно моргать и, наконец, расслабляется. Отпив больше половины налитого мартини, продолжает тихим голосом, в котором слышатся боль и отчаяние: — Я не знал. Если бы я знал тогда… Но я так хотел. Так жаждал. Просто обезумел! Микроволновки дали ожидаемый эффект. А точнее — несколько эффектов. Во-первых, соседка уже на следующий день стала жаловалаться всем вокруг на головные боли. Еще на то, что у нее вдруг завяли все цветы на подоконниках и на лоджии, смежной с моей. Заподозрив, что неладное творится по моей вине, она пригрозила, что заявит на меня в прокуратуру. Я оставил без внимания ее угрозы. К черту соседку с ее гортензиями и претензиями. Во-вторых, и это прискорбно, избыток излучения вызвал у меня целый ворох неприятных болячек. Надо бы к врачам, но я так и не решился на визит в больницу. Ну а теперь уже совсем поздно. Он грустно улыбается: — Подозреваю, что с медицинской точки зрения, Жека, я — без пяти минут ходячий труп. Не сегодня-завтра — инсульт, инфаркт, язва, рак, мало ли что еще. Но, не важно. Теперь уже все это не важно. Ведь третий эффект был просто сногсшибательный. Я увидел проспект Луначарского так, словно смотрел на него в хороший армейский бинокль, и никакой стены не было перед моим взором. Можешь ли представить? Я представляю. Откровенно говоря, меня не слишком впечатляет открытие моего давнего друга детства и юности. Но мне искренне жаль Самсона, особенно печально сознавать, что жизненный ресурс исчерпан в угоду каким-то сомнительным подвижкам в области науки. Моя жалость к нему начинает злить меня, и я стараюсь подавить вспышку нарождающегося гнева. Самсон, не замечая моей внутренней борьбы, продолжает тихим дрожащим голосом: — Три дня я пребывал в несказанной эйфории. Смотрел и так, и эдак. Переставлял прибор на другой угол стены, видел другие улицы. Хотел потащить все барахло на улицу, но испугался, что люди неправильно истолкуют мои эксперименты. Ведь стопка микроволновок и странный агрегат со множеством блестящих линз и зеркал способны вызвать подозрения практически у любого. А это означает вызов полиции, ненужные вопросы следователей, возможное изъятие оборудования или даже арест. Короче говоря, возился я с прибором исключительно дома. Пока не увидел их… Последнюю фразу Самсон произносит шепотом, и в его устах это звучит зловеще, словно шипение потревоженной гадюки.

— Они появились на четвертый день в виде маленькой темной точки в центре окуляра. Сначала я подумал, что это соринка или какой-то дефект в линзах. Но пятнышко едва заметно двигалось, похожее на мелкое насекомое. К концу дня я зметил, что пятно немного увеличилось в размерах и словно расслаивается на несколько составляющих. Позавчера я уже отчетливо видел, что это группа каких-то живых существ, как будто бредущих далеко по улице в направлении моего дома. Только… Мне тогда очень не понравилось что-то в их облике. Я не мог разобрать, что именно. И только вчера утром я это понял. К тому моменту они еще больше увеличились. Теперь можно было рассмотреть силуэты этих людей и посчитать количество. В определенные моменты их было четверо, но иногда казалось, что их чуть ли не вдвое больше. И знаешь что самое странное? Они словно были частью общей картины — бредут себе медленно по улице, направляясь в мою сторону — и в то же время не принадлежали этой самой картине. Вроде как это некие темные силуэты людей, нарисованные поверх уже готового пейзажа. Они как будто парили над землей, проходили сквозь препятствия и… не отбрасывали тени. Казалось, они сами сотканы из тени. Не рассмотреть ни лиц, ни одежды. Только темные силуэты, медленно, очень медленно приближающиеся ко мне. Самсон нервничает. То начинает теребить бородку, то приглаживать волосы, то грызть ногти. Меня раздражает его поведение, но я внутренне успокаиваю себя и заставляю слушать странное повествование. Где-то в глубине мне очень горько и стыдно, но я не могу распознать причину этой горечи.