Для кого-то лес — просто слово, статья в энциклопедии: «более или менее значительное пространство, заросшее деревьями». Для кого-то — тёплое воспоминание из далёкого детства, полное запаха хвои и надоедливого комариного звона после дождя. А для неё это — целый мир, словно другая планета — многоцветная и бескрайняя, как море.
30 мин, 57 сек 12656
Полёт закончился на ветхой лоджии старой пятиэтажки, выходящей на некогда оживлённую улицу. Город, оказывается, не совсем умер — внизу как будто копошатся люди. Подпрыгнувшее было сердце схватывает дрожь — знакомые худые силуэты, охваченные беспрестанным тремором, длинные руки, скрюченные пальцы, судорожные движения, бледно-зелёные светящиеся глаза.
Кто-то плачет. У серого приземистого учреждения напротив — маленькая девочка зарылась лицом в ладони. К сердцу прижат растопыривший лапы, точно зовущий на помощь бурый медвежонок. Тихо и медленно отворяется дверь здания. В черноте выхода сверкнули зелёные глаза. Вот он на крыльце — бледный, в грязной майке, балахоном висящей на тощем теле, руки вытянуты перед собой, как у зомби. Беги, девочка, беги! Но она не видит его, погружённая в скорбь. Узловатые пальцы вцепились в плечи. Ребёнок дёрнулся как от разряда, но не обернулся, лишь руки безвольно опали. Замер, распластанный на стылом бетоне медвежонок. Зарумянилась бледная полубезумная физиономия. Миловидное, овальное курносое личико сереет, синеют губы, глаза полнятся тревогой.
Через миг они уже сами на том крыльце. Улица пуста, лишь давешний ребёнок сидит на голом бетоне, обхватив ручками колени. Её трясёт. Лена легонько касается её плеча. Маленькая ладошка хлёстко бьёт по руке, по бетону резко чокают, удаляясь, каблучки детских полуботинок. Эхо гулко отскакивает от мёртвых стен. Они одни в осаждённом городе. Узкий переулок, сжатый длинными серыми хрущёвками. Застывшие у тротуара машины прибавляют тесноты. Иногда попадаются прохожие (люди) — больные лица, глаза в пол, — спешащие перейти на другую сторону, завидев их. Переулок выходит на обширную площадь — лабиринт из хаотично наваленных баррикад, среди которых тут и там рассеяны палатки. Лагерь осаждённых. Последний оплот. Встречают их молчанием. Кто-то скрывается в палатке, кто-то плюётся, каждый взгляд полон желчи, иные не снисходят даже до взгляда.
В укутавшей площадь густой едкой дымине промелькнул крохотный светлый отблеск. На миг сокрытая густыми клубами дыма, оранжевая точечка, подрагивая, медленно плывёт к ним навстречу, как блуждающий огонёк на болоте. Осаждённые замерли, настороженные странным явлением. Отблеск растёт, принимая знакомые очертания, и вот из тумана появляется женщина, осторожно несущая высокую стеариновую свечу. Рядом раздаётся скрежет зубов, кто-то крепче сжал кусок кирпича… Женщина одета в рубище, но простое лицо сияет неизъяснимым благородством, глаза влажны от слёз сострадания. Как по волшебству во второй руке возникает вторая, нетронутая пламенем свеча. Женщина зажигает её от первой, дрожащие руки ближайшего к ней беженца, сидящего у палатки на грязном полуразбитом ящике из под фруктов, жадно принимают неожиданный дар. Ровное пламя освещает закопченное, заросшее щетиной лицо — уже не враждебное, просто смертельно усталое, переливается перламутром скупая слеза — радости и благодарности. Женщина парит от палатки к палатке, неся светоносный дар дальше: кто-то, матерясь, отталкивает руку со свечой, кто-то отвернулся, а кто-то, как первый, благодарно кивая, принимает свет и заботу…
Смена декораций: они поднимаются в гору в составе некой процессии. У каждого (в том числе у них) в руках по свече. Вокруг бушует буран, язычок пламени зябко дрожит, грозя угаснуть. Лене приходится накрывать его тёплой шалью, которой она укутана. Ноги скользят и разъезжаются — гололёд. Иные падают и съезжают. Иные остаются внизу, не в силах идти выше. Буран лютует, бритвы снежинок впиваются в лицо. Лёша нежно обнимает за плечи, не даёт упасть. Под ногами уже настоящий лёд, ветер сбивает с ног, перед глазами только снежная мгла, хочется просто упасть и зарыться в мягкий снег. Но Алексей ведёт вверх с упорством терминатора. Удивительно, что огонёк свечи ещё теплится… Ветер вдруг словно выключили, дохнуло живительным теплом. Они с несколькими уцелевшими членами процессии стоят на ровной, окружённой соснами прогалине. В середине полыхает огромный яркий костёр, взмывающий в тихое ночное небо огненной пирамидой. Метрах в пяти от костра выложены по кругу длинные гладкие брёвна, на которых сидят люди: мужчины и женщины, дети, пожилые… Сидящие тепло улыбаются, жестами приглашают присоединиться. Новоприбывшие спешат к костру, вместо свеч в руках — горящие головни. Как по команде они бросают их в костёр. Лицо обдаёт жаром, снопы искр рассыпаются по бархату небес. Сидящие аплодируют, подвигаются, уступая место. Возлюбленные садятся вплотную друг к другу. Схваченные пургой тела оттаивают, радость и мир, разливаются по ним весенними ручейками, распускаются робкими подснежниками… Один из сидящих — высокий, но поразительно похожий на Ивана Владиленовича поднимается, тихий говор почтительно стихает.
Кто-то плачет. У серого приземистого учреждения напротив — маленькая девочка зарылась лицом в ладони. К сердцу прижат растопыривший лапы, точно зовущий на помощь бурый медвежонок. Тихо и медленно отворяется дверь здания. В черноте выхода сверкнули зелёные глаза. Вот он на крыльце — бледный, в грязной майке, балахоном висящей на тощем теле, руки вытянуты перед собой, как у зомби. Беги, девочка, беги! Но она не видит его, погружённая в скорбь. Узловатые пальцы вцепились в плечи. Ребёнок дёрнулся как от разряда, но не обернулся, лишь руки безвольно опали. Замер, распластанный на стылом бетоне медвежонок. Зарумянилась бледная полубезумная физиономия. Миловидное, овальное курносое личико сереет, синеют губы, глаза полнятся тревогой.
Через миг они уже сами на том крыльце. Улица пуста, лишь давешний ребёнок сидит на голом бетоне, обхватив ручками колени. Её трясёт. Лена легонько касается её плеча. Маленькая ладошка хлёстко бьёт по руке, по бетону резко чокают, удаляясь, каблучки детских полуботинок. Эхо гулко отскакивает от мёртвых стен. Они одни в осаждённом городе. Узкий переулок, сжатый длинными серыми хрущёвками. Застывшие у тротуара машины прибавляют тесноты. Иногда попадаются прохожие (люди) — больные лица, глаза в пол, — спешащие перейти на другую сторону, завидев их. Переулок выходит на обширную площадь — лабиринт из хаотично наваленных баррикад, среди которых тут и там рассеяны палатки. Лагерь осаждённых. Последний оплот. Встречают их молчанием. Кто-то скрывается в палатке, кто-то плюётся, каждый взгляд полон желчи, иные не снисходят даже до взгляда.
В укутавшей площадь густой едкой дымине промелькнул крохотный светлый отблеск. На миг сокрытая густыми клубами дыма, оранжевая точечка, подрагивая, медленно плывёт к ним навстречу, как блуждающий огонёк на болоте. Осаждённые замерли, настороженные странным явлением. Отблеск растёт, принимая знакомые очертания, и вот из тумана появляется женщина, осторожно несущая высокую стеариновую свечу. Рядом раздаётся скрежет зубов, кто-то крепче сжал кусок кирпича… Женщина одета в рубище, но простое лицо сияет неизъяснимым благородством, глаза влажны от слёз сострадания. Как по волшебству во второй руке возникает вторая, нетронутая пламенем свеча. Женщина зажигает её от первой, дрожащие руки ближайшего к ней беженца, сидящего у палатки на грязном полуразбитом ящике из под фруктов, жадно принимают неожиданный дар. Ровное пламя освещает закопченное, заросшее щетиной лицо — уже не враждебное, просто смертельно усталое, переливается перламутром скупая слеза — радости и благодарности. Женщина парит от палатки к палатке, неся светоносный дар дальше: кто-то, матерясь, отталкивает руку со свечой, кто-то отвернулся, а кто-то, как первый, благодарно кивая, принимает свет и заботу…
Смена декораций: они поднимаются в гору в составе некой процессии. У каждого (в том числе у них) в руках по свече. Вокруг бушует буран, язычок пламени зябко дрожит, грозя угаснуть. Лене приходится накрывать его тёплой шалью, которой она укутана. Ноги скользят и разъезжаются — гололёд. Иные падают и съезжают. Иные остаются внизу, не в силах идти выше. Буран лютует, бритвы снежинок впиваются в лицо. Лёша нежно обнимает за плечи, не даёт упасть. Под ногами уже настоящий лёд, ветер сбивает с ног, перед глазами только снежная мгла, хочется просто упасть и зарыться в мягкий снег. Но Алексей ведёт вверх с упорством терминатора. Удивительно, что огонёк свечи ещё теплится… Ветер вдруг словно выключили, дохнуло живительным теплом. Они с несколькими уцелевшими членами процессии стоят на ровной, окружённой соснами прогалине. В середине полыхает огромный яркий костёр, взмывающий в тихое ночное небо огненной пирамидой. Метрах в пяти от костра выложены по кругу длинные гладкие брёвна, на которых сидят люди: мужчины и женщины, дети, пожилые… Сидящие тепло улыбаются, жестами приглашают присоединиться. Новоприбывшие спешат к костру, вместо свеч в руках — горящие головни. Как по команде они бросают их в костёр. Лицо обдаёт жаром, снопы искр рассыпаются по бархату небес. Сидящие аплодируют, подвигаются, уступая место. Возлюбленные садятся вплотную друг к другу. Схваченные пургой тела оттаивают, радость и мир, разливаются по ним весенними ручейками, распускаются робкими подснежниками… Один из сидящих — высокий, но поразительно похожий на Ивана Владиленовича поднимается, тихий говор почтительно стихает.
Страница 9 из 10
