Старая бабушка Нанако качает седой головой. Паутина волос, седая, как вершина Фудзи, и лет им почти одинаково…
17 мин, 39 сек 18549
Как много людей гуляет в лесу! Кто-то сидел на деревьях, болтая ногами, кто-то качался на ветках. Люди выглядывали из-за деревьев и тянулись к дороге, удивлённо смотря на экипажи. Наверное, недалеко была деревня. Но, стоило мне лишь обратиться к лекарю, нас подбросило. Земля бесновалась, как штормовое море. Мы словно насекомые на одеяле великана, решившего перевернуться на другой бок, чтобы продолжать смотреть на свои гротескные сновидения с другой стороны. Почва бурунится, и под ржание лошадей я падаю в темноту. Прошла, может быть, вечность, пока вдалеке не забрезжили огоньки фонарей на воде. Они плыли ко мне по чёрной зеркальной глади, почти не создавая волн. А я — огромный лотос, и луна целует каждый мой лепесток, поёт колыбельную.
К моему удивлению, вблизи фонари оказались людьми. В бледном объятьи лунного света их белая одежда сияла, превращая каждого в светлячка. Молодые и старые, юные и зрелые — они подходили ближе, чтобы выразить почтение нашей игре. Чтобы попросить нас спеть вместе с их лесом — чудный вышел ансамбль. Звёзды склонялись ниже, подобно головкам лилий, чтобы услышать звон дождя и рокот гор в дикой песне природы.
Спасибо заботливым рукам лекаря и умелым рукам извозчиков. Я пришла в себя уже в пути, разбуженная смердящим лекарством. Была ли та ночь сном лихорадки, или же я коротала время в объятьях леса? Как бы то ни было, подумать об этом не получилось. Всю оставшуюся дорогу Тихиро шептала мне на ухо, как умалишённая:
— Мицуки, это не они. Не подпускай их близко. Не подходи. Юми — это наша Юми, а вот Томоэ — другая. Они поменялись с ними, пока остальные были заняты! Мицуки, ты мне веришь? Я вижу их, вижу, что это не они. Пожалуйста, не оставайся с ними наедине…
А беспокойство зарождалось во мне новой жизнью, тихим бредящим шёпотом. Как будто я знала, что что-то не так, но ещё не могла понять. Приходилось мотать головой до тошноты, а лекарь ругался и заставлял пить сонный сироп.
Мы доехали к полной луне. И наш коллектив — половина в белом, половина в красном — все мы впитали в себя мощь и роскошь императорского двора. Мы играли так, словно от этого зависела наша жизнь. И сякухати умирала и воскресала под моими пальцами, рассказывая историю любви первых людей на свете. Мы отыграли всё, что знали отлично и только начинали учить. Тихиро подбила меня поделиться с правящей семьёй тем баловством на птичий манер — его мы назвали «Беспечный лес». Красное против белого. Красное вместе с белым. Рубины на снегу и кровь на мраморе — наш контрастный дуэт описывал лесную жизнь. И, раз уж дело дошло до деревьев… Сольная импровизация заставляла людей смеяться и плакать. Да, сама Бензайтен направляла меня. Мои руки в её умелых пальцах дарили флейте ласку самих богов. Мы воспевали глубочайшую память природы, пока нехватка воздуха не свалила меня в беспамятстве.
Да, меня лихорадило. Похоже, происшествие в лесу не прошло бесследно для моего слабого тела. Так что столичные гуляния мне не светили, и после всеобщей прогулки, во время которой самых смелых водили к настоящей колдунье, и ночи в гостинице, мы отправились домой. Почти всё время я спала — лекарь позаботился об этом, закупившись лучшими лекарствами. Мне снился сын императора — с глазами цвета неба, он улыбался и пел, просил остаться при дворе. Звал своей музой. Из этого нежнейшего сна меня вырвал исступлённый шёпот Тихиро:
— Сейчас начнётся. Им нужно вернуться домой. Это не они. Не они. Не они! Неужели ты не видишь?!
— Успокойся, — улыбаюсь я, — это плохой сон. Хочешь, тебе тоже дадут немного сонного сиропа?
И всё бы ничего, если бы в ответ на мою просьбу лекарь не всучил мне свой мешок. Он был бледен, как луна за окном, а зрачки плясали бешеный танец.
— Прекрати ты разговаривать с этой девчонкой!
Он собирался кричать на меня ещё, даже зная, что это может вызвать ужасный кашель, как вдруг в окно постучали. Не поймите меня неправильно, я действительно не понимаю, как такое могло произойти… Но в окно экипажа, движущегося на полном ходу, кто-то постучал.
— Они пришли за мной! Я знал, что не удастся их обмануть! — голос его острым мечом рубил ночной воздух, и лекарь затрясся в яростных рыданиях. Что бы тут ни происходило, это пугало меня до оглушающей боли в грудине. Всё, что я могла — лишь смотреть на то, как самый рассудительный, пусть ещё такой молодой, наш лекарь заметался в кабине. Он то царапал себе лицо, чертя кровавые полоски, то неистово скрёб стены.
К моему удивлению, вблизи фонари оказались людьми. В бледном объятьи лунного света их белая одежда сияла, превращая каждого в светлячка. Молодые и старые, юные и зрелые — они подходили ближе, чтобы выразить почтение нашей игре. Чтобы попросить нас спеть вместе с их лесом — чудный вышел ансамбль. Звёзды склонялись ниже, подобно головкам лилий, чтобы услышать звон дождя и рокот гор в дикой песне природы.
Спасибо заботливым рукам лекаря и умелым рукам извозчиков. Я пришла в себя уже в пути, разбуженная смердящим лекарством. Была ли та ночь сном лихорадки, или же я коротала время в объятьях леса? Как бы то ни было, подумать об этом не получилось. Всю оставшуюся дорогу Тихиро шептала мне на ухо, как умалишённая:
— Мицуки, это не они. Не подпускай их близко. Не подходи. Юми — это наша Юми, а вот Томоэ — другая. Они поменялись с ними, пока остальные были заняты! Мицуки, ты мне веришь? Я вижу их, вижу, что это не они. Пожалуйста, не оставайся с ними наедине…
А беспокойство зарождалось во мне новой жизнью, тихим бредящим шёпотом. Как будто я знала, что что-то не так, но ещё не могла понять. Приходилось мотать головой до тошноты, а лекарь ругался и заставлял пить сонный сироп.
Мы доехали к полной луне. И наш коллектив — половина в белом, половина в красном — все мы впитали в себя мощь и роскошь императорского двора. Мы играли так, словно от этого зависела наша жизнь. И сякухати умирала и воскресала под моими пальцами, рассказывая историю любви первых людей на свете. Мы отыграли всё, что знали отлично и только начинали учить. Тихиро подбила меня поделиться с правящей семьёй тем баловством на птичий манер — его мы назвали «Беспечный лес». Красное против белого. Красное вместе с белым. Рубины на снегу и кровь на мраморе — наш контрастный дуэт описывал лесную жизнь. И, раз уж дело дошло до деревьев… Сольная импровизация заставляла людей смеяться и плакать. Да, сама Бензайтен направляла меня. Мои руки в её умелых пальцах дарили флейте ласку самих богов. Мы воспевали глубочайшую память природы, пока нехватка воздуха не свалила меня в беспамятстве.
Да, меня лихорадило. Похоже, происшествие в лесу не прошло бесследно для моего слабого тела. Так что столичные гуляния мне не светили, и после всеобщей прогулки, во время которой самых смелых водили к настоящей колдунье, и ночи в гостинице, мы отправились домой. Почти всё время я спала — лекарь позаботился об этом, закупившись лучшими лекарствами. Мне снился сын императора — с глазами цвета неба, он улыбался и пел, просил остаться при дворе. Звал своей музой. Из этого нежнейшего сна меня вырвал исступлённый шёпот Тихиро:
— Сейчас начнётся. Им нужно вернуться домой. Это не они. Не они. Не они! Неужели ты не видишь?!
— Успокойся, — улыбаюсь я, — это плохой сон. Хочешь, тебе тоже дадут немного сонного сиропа?
И всё бы ничего, если бы в ответ на мою просьбу лекарь не всучил мне свой мешок. Он был бледен, как луна за окном, а зрачки плясали бешеный танец.
— Прекрати ты разговаривать с этой девчонкой!
Он собирался кричать на меня ещё, даже зная, что это может вызвать ужасный кашель, как вдруг в окно постучали. Не поймите меня неправильно, я действительно не понимаю, как такое могло произойти… Но в окно экипажа, движущегося на полном ходу, кто-то постучал.
— Они пришли за мной! Я знал, что не удастся их обмануть! — голос его острым мечом рубил ночной воздух, и лекарь затрясся в яростных рыданиях. Что бы тут ни происходило, это пугало меня до оглушающей боли в грудине. Всё, что я могла — лишь смотреть на то, как самый рассудительный, пусть ещё такой молодой, наш лекарь заметался в кабине. Он то царапал себе лицо, чертя кровавые полоски, то неистово скрёб стены.
Страница 4 из 5
