Двадцать граммов бессмертия

Я смотрел. Вот один доктор разворачивается к столику с инструментами, и я вижу пациента. Что-то знакомое, очень знакомое. Я вглядываюсь, носом упираясь в стекло. Точно я знаю этого человека. Я узнаю эту стрижку, когда-то я сам носил такую, я узнаю этот небольшой шрам на щеке, мне такой же поставили в детстве клюшкой. Я узнаю себя в этом пациенте! Но почему?! Я растерянно смотрю на Вику. Она подходит ко мне и берет меня за руку. Она грустно смотрит на меня:

— Папка, пора домой возвращаться, мы все по тебе скучаем.

Я понимаю, я вспоминаю! Я вижу как моя машина, вылетает в кювет переворачивается через крышу, но не останавливается, а несется на деревья. Удар!

Темнота.

— Ты вспомнил! — девочка плачет, и улыбается одновременно.

— Идем.

Я беру ее на руки, и слезы текут по щекам.

Мы подходим к двери. Я дергаю за ручку, но дверь заперта. Я дергаю сильнее, ничего. Я слышу за спиной топот ног. Мертвые все-таки добрались до нас. Сейчас они будут здесь.

— Окно, разбивай стекло! — кричит Вика.

Я ставлю ее на пол. И прикладом автомата бью по стеклу. Окно вздрагивает, но не поддается. Я бью снова, даже трещина не пошла.

— Отойди, — кричу я Вике, вскидывая автомат.

Вика пятится к стенке, зажмуриваясь и зажимая уши.

Я стреляю. Длинная очередь хлещет по стеклу, но пули не причинив ему никакого вреда, рикошетом рассыпаются в стороны.

В помещение врываются, переступая друг через друга, плотоядные твари. Когда-то и они были людьми. Когда-то и они были здоровыми кластерами сознания.

Вика прячется за меня, а я пускаю очередь по зомбарям. Впереди бегущие мертвяки, сраженные выстрелами, падают. Я хорошо научился стрелять, гашу с первого раза. Перешагивая через тела, к нам лезут другие. Я снова стреляю. Черная кровь по стенам, с ошметками черепов. И снова стреляю. И брызги грязной слизи попадают на нас. Стреляю. Их много. Очень. От зловонья в тесной комнате становится нечем дышать. Стреляю. Меняю рожок. Прикладом выбиваю особенно быстрому зубы и сворачиваю ему шею. Стреляю. Вика визжит. Стреляю. Я отупел от грохота выстрелов, почти ничего не слышу. Стреляю. Все! Нет больше патронов. Они в подсумке, но до него я не успею добраться. Отбиваюсь прикладом. Автомат вырывают у меня из рук. Зомби наваливаются и последнее, что я слышу — страшный крик Вики. Последнее что я вижу — чистую операционную, где врачи пытаются вернуть мое тело к жизни. Но сознание застряло по другую сторону стекла, и ему теперь никак не добраться в свое тело через этот мир. Потому что в это мире оно умерло.

Пик… пик… пик… пи… — Дефибриллятор, разряд!** — Задал вопрос, сражен ответом!

Не умер там, не выжил в этом!

Слова этой песни меня разбудили. Я тяжело разлепил закисшие веки. Разум судорожно пытался понять, где я. И не находил логичного объяснения той обстановке, которая меня окружала. Я находился в крытой повозке, которую дергало из стороны в сторону, на ухабистой дороге. Меня периодически подбрасывало, так что пришлось хвататься за борт. Тент не пропускал света, а шторы, ведущие на козлы, плотно закрывались, в общем, понять какое сейчас время суток было затруднительно. Фургон явно был из эпохи средневековья, на его дне валялись, какие-то тряпки, предметы неизвестного назначения. А еще, я увидел побитую скрипку и шутовской колпак. На козлах послышались мерные голоса. Судя по ним, разговаривающих было двое. У одного голос постарше у другого моложе, причем тот, что помоложе как раз и пел песню, разбудившую меня. Я, все еще стараясь собраться с мыслями, прислушался к разговору.

— А вот послушайте господин Краубе, еще одно историю.

— Валяй, трубадур, все равно ехать еще далеко. Только так, что-нибудь поужасней, типа того Крысолова, который детей из города увел.

— Господин Краубе, у меня таки лучше имеется история, поверьте!

— Давай, давай. Тпру, мешок с костями, под ноги смотри.

Фургон резко дернулся, словно наехал на что-то большое. Я снова схватился за борт. Так, это уже не смешно! Где я? Может вылезти? Или послушать этих деятелей, может чего умного расскажут, пока думают что я в отключке. Смотрю, меня не связали, значит, не везут как пленника. Что ж подождем. И тут, я обратил внимание, что на мне было одето. Белоснежная тога, только вместо золотой цепочки, на мне болталась грубая веревка.

На козлах молодой голос начал свою историю.

— Значит так. Одним королевством правил один король. Грамотно правил нечего сказать, правда знаете, как у нас бывает, чем больше король устраивает показательных казней, тем спокойней живется серым мышкам типа нас с вами.

— Но, но! Ты себя со мной не ровняй, голь подзаборная! А то пешком сейчас пойдешь, еще и по морде получишь!

— Что вы, господин Краубе?! — раздался испуганный голос, — вы меня неправильно поняли!

— Правильно, неправильно, смотри мне!

Повисла тишина.

— Ну, что молчишь, трубадур, давай дальше трави свою байку.