Двадцать граммов бессмертия

Отряд наездников вылетел из облаков и пошел в атаку на монстра. Но их так мало, может с тридцать орлов или около того. Что вы делаете?! Уходите! Я кричал им, я махал им руками, но они уже не видели и не слышали ничего, кроме монстра, уничтожившего наш мир. Навстречу орлам, из утробы металлической махины, выпорхнули стрекозы, побольше тех, виденных мной ранее. И они были в превосходстве.

Тогда я впервые услышал звук крупнокалиберного пулемета. Всех их просто расстреляли, не дав шанса приблизится. И только орлиные перья снегом опали на покрытую пеплом землю. Одно перо долетело и до меня, я подставил руку, и оно легло мне на ладонь. Я сжал кулак, до боли, до белых костяшек, в бессильной злобе от невозможности хоть что-нибудь изменить.

Одна из железных стрекоз меня заметила и двинулась к утесу. Я застыл, ожидая ее, и в ее лице — смерть. Зачем жить? Ради кого?

— Ради меня! — услышал я крик Лилланда, — прыгай с утеса, ты должен жить, мы должны жить!

Я нерешительно, глянул вниз. Словно не веря в то, что у меня есть еще право на жизнь. Стрекоза была уже близко, и когда она открыла огонь, я прыгнул.

Раскаленные воды поглотили меня, но там, на глубине было прохладно и хорошо. Я поднял голову и увидел, как стрекоза зависла над водой, и стреляет серебряными стрелами. Именно так в воде выглядели пули, пронзающие бывшую когда-то голубой гладь. Лилланд подхватил меня и понес под водой со скоростью, на которую только был способен, я с трудом держался за его плавник. Но мы ушли от стрекозы, и когда я вынырнул достаточно далеко и от своего утеса, и от своего селения, ее уже не было видно. Вернулась тварь к себе на базу.

Я был в апатии, и совершенно без сил. Лилланд поднырнул под меня и когда я оказался на его спине, пошел медленным ходом вниз по реке.

— Они все мертвы, — выдавил я из себя с трудом шевеля губами.

— Я знаю, — тихо ответил мой Попутчик.

— И что мы будем делать, Лилланд?

— Пока уходим отсюда.

— Куда, куда мы уйдем?! От них не спрячешься, они теперь везде!

— Мы идем за дальние пределы! — горько усмехнувшись, сказал Лилланд, — ведь ты так этого хотел!

И я заплакал, по-настоящему, горько и по-детски.

Мы шли несколько суток. Мы прошли все пороги и оставили за собой все вехи, единственную память о некогда населяющем эти земли племени. И только когда был пройден последний предел, и отгремел за нашей спиной последний водопад, когда перед нами окрылись необозримые просторы новых земель, Лилланд умер.

Он ни разу не сказал за все это время, что железная стрекоза порвала ему выстрелами бок. Он знал, что помочь ему ничем нельзя, и поэтому молчал. И тащил меня к спасению, отдавая мне последний долг, долг истинного Попутчика.

Я не плакал. Слез уже не было. Я смотрел, как мертвое тело друга погружается в глубины. Я попрощался и с ним и со всем своим миром.

А потом я вышел на берег.

Навсегда.** Бездна смотрела на меня, и не было места, куда можно было бы укрыться от этого взгляда.

— Пять, десять, восемнадцать, три, одиннадцать, тринадцать? — спрашивала она меня.

Но мне нечего было сказать. Я не понимал вопроса. Я стоял перед Бездной абсолютно нагой, и куда ни кинь взгляд, простиралась пустыня. И лишь посреди нее был я и огромная каменная плита. Она была исщерблена письменами, но я не понимал смысла их. А Бездна твердила как заведенная:

— Пять, десять, восемнадцать… — Да, что ты хочешь от меня? Я не понимаю! — прокричал я.

— Три, одиннадцать, тринадцать? — закончила Бездна, словно и не слыша моего крика.

Я упал на колени в горячий песок. Жуткая боль разрывала голову. Я застонал.

— Чего тебе надо? — сквозь зубы прошипел я.

— Пять, десять, восемнадцать, три, одиннадцать, тринадцать? — снова спросила меня жестокая Бездна.

Я подполз к каменой плите и постарался разобрать письмена. Да, я их видел когда-то, но где, и в какой жизни вспомнить не мог. Я был заперт в этом мире с плитой и идиотским вопросом Бездны. И деваться мне было некуда. Я либо разгадаю, чего она хочет, либо сгину здесь навсегда. Я заставил себя встать и превозмогая боль вновь вгляделся в знаки. Какие-то закорючки, похожие на пляшущих человечков, абсолютная бессмыслица. Или нет. Что там спрашивала бездна? «Пять, десять, восемнадцать»… так это четные числа, а «Три, одиннадцать, тринадцать»… нечетные. И что это мне дает?

Я отсчитал пять знаков на плите с начала верхней строчки. «Бежит солдат, бежит матрос, стреляет на ходу»… бред какой-то, а это откуда. Стоп! Восемнадцать! Точно! И что? Что, мать твою, точно!

Вы любите кошек? Нет?! Да вы просто не умеете их готовить!

Все приехали, я схожу с ума! Но должен же быть хоть какой-то смысл в этих чертовых цифрах. Кстати, чертово число здесь есть! А если я их всех сложу, получается шестьдесят. Ну, ноль можно убрать, то есть мы видим шестерку! Да и чисел тоже шесть. Интересно, это как бы тонкий намек на число Зверя? А причем здесь я?! Я попал в какой-то специальный ад для математиков? Но я таковым не являюсь!

— Пять, десять, восемнадцать, три, одиннадцать, тринадцать? — снова повторила бездна.