Дьяволы не мечтают

— Расскажу, если хочешь… только давай поедим сначала. Ты была права: я зверски голоден!

… Ему было, с чего проголодаться: пока Ивана мирно составляла свои удивительные букеты для счастливых магглов и маггл, Долохов на точно таких же лишенных магии людях проводил тренировочное занятие — на сей раз с так называемым ближним кругом — после которого ему всегда одновременно хотелось есть, спать, напиться, быть с женщиной и убить кого-нибудь голыми руками, безо всякой магии или оружия — в произвольном порядке, а потом еще пару раз повторить.

Потому что каждая подобная тренировка из серьезного, вдумчивого и жестокого урока превращалась, как он, не стесняясь, и говорил, в «выездные гастроли цирка-шапито имени драного Мерлина».

Сегодня клоунов было четверо: Малфой, старший Лестрейндж (младшему видите ли запретили участвовать в чем-то подобном), Джагсон и Треверс — ну и конечно же он сам, в роли конферансье, разве что без цилиндра. Жаль с ними нет МакНейра — увы, рабочий день в министерстве одинаков для всех, и привлекать лишнее внимание не стоило.

Зашли в небольшой маггловский дом с черепичной крышей и деревянной верандою — Долохов постарался, чтобы сегодня там были лишь взрослые, зная о близкой ему и по-человечки в общем-то правильной, но очень уж неуместном на настоящей войне принципиальной позиции первых двоих участников по отношению к детям. Оглушили, растерянных и напуганных магглов, связали… Из его четверых бойцов вышел бы один действительно стоящий: объединить бы изощренный ум первого, сосредоточенность и серьезность второго, презрение к боли третьего да настырность четвертого. Но, к сожалению, так не получалось — и к исключительному уму Малфоя прилагались лень и брезгливость. к серьезности Лестранжа — какой-то уж слишком запутанный и извращенный кодекс фамильной чести, следуя которому он запрещал себе многое, но бесконечно оправдывал свою весьма… эксцентричную жену и потакал брату, к стойкости Джагсона — манера идти напролом и паталогическое отсутствие даже зачатков аналитического мышления, а к настойчивости Треверса — его же баранье упрямство и феноменальная убежденность в собственных исключительности, неотразимости и правоте.

И вот со всем этим аристократическим сборищем ему и приходилось работать.

Вышло, в общем-то, как всегда: долго, нудно и до отвращения бестолково. В итоге Треверс, иступлено пытавший немолодого маггла в центре гостиной, разошелся и перерезал ему горло, окатив их всех теплым красным фонтаном. Мелкие брызги крови были повсюду: на стенах, полу, оконном стекле и обивке мебели, Малфой тут же скривился, стараясь очистить их с новенькой мантии, и Долохов краем глаза заметил, что руки того подрагивают. Как результат Малфой сорвался на Треверса и они почти что сцепились — Долохов разогнал их, конечно, но наказать сам толком мог, разве что с позволения Лорда и то если тот будет в мрачном расположении духа. Лестрейндж милосердно добил хрипящего и судорожно цепляющегося, в бесполезной попытке остановить кровь, за свою шею маггла — добрый, сил нет, куда там посидеть-поучиться лечить подобные повреждения! А когда Долохов ткнул его носом в эту неприглядную истину, помрачнел и насупился, то ли признавая его правоту, то ли банально обидевшись.

Так и закончили — с одним трупом случайным и тремя запланированными, ну и с идеально убранным домом: Лестрейндж, видимо, во искупление собственной глупости по собственной инициативе постарался и тщательно удалил все следы — даже тяжелый металлический запах, витавший в воздухе, сменился чем-то морским.

Оттуда раздосадованный Долохов аппарировал сначала к себе домой, где долго и остервенело терся мочалкой под обжигающе горячей водой — Эванеско, конечно, штука отличная, но только вода давала ему ощущение, что всю эту грязь действительно можно смыть. Затем переоделся — даже рубашку погладил свежую — и тогда уже отправился к цветочному магазинчику Иваны.

Глава 4

… Тем же вечером они с ней уже лежали в трансфигурированной им кровати под трансфигурированным же одеялом на одной из таких же подушек (потому что ни в какой магазин они, конечно же, не пошли), и он и вправду рассказывал: как учился в Дурмштранге, как, полный юношеского огня, вступил, едва выпустившись, с приятелями в ряды армии Гриндевальда — и именно там получил отличную боевую, да пожалуй и политическую подготовку, как потом вернулся сюда, к родителям, как жил тут вольготно и бездумно, как те умерли, как потом, быстро прогуляв свое небольшое наследство, он подался в наёмники — просто потому, что хорошо знал и любил это дело. Как потом познакомился с Лордом, как заинтересовался им, как сперва просто крутился рядом, а потом и был то ли нанят, то ли принят на службу… Рассказывал как есть — разве что без имён и подробностей, а она и не спрашивала. Только наклонялась время от времени и прижималась щекой к его груди.

— Видишь, девочка, — это слово он, как всегда при Иване, почему-то произнёс по-русски, — с кем ты связалась…

— Ты многих убил?

— Многих… я думаю. Тебе это важно?