Единорог

Он стоял почемуто на газоне, в снегу, высокий, худой, в распахнутой дубленке и сбитой на затылок вязаной шапке. Мужчина смотрел вверх, словно разглядывал небо или ветви деревьев.

Вот уж когда я почувствовала настоящий душевный подъем. Я не побежала, но это лишь потому, что зима, лед, дубленка и все такое, да еще тут сумка и пакет. Я просто подошла к нему самым быстрым и злым шагом, на который была способна. Схватила этого мужчину за руку и развернула к себе.

— Что вам нужно от меня? — сказала я тихо и яростно, глядя снизу в его смуглое лицо.

— Ты что с ума сошла? — проговорил он с какойто блатной интонацией.

Тут уж я выложила ему все. Сейчас я думаю: очень странно, что он не сопротивлялся и не прерывал меня, хотя я несла совершенный бред. Наконец, я выдохлась.

— Вы ошибаетесь, — сказал он вдруг совершенно иным, интеллигентным, спокойным голосом.

— Что? — я едва не подавилась языком от удивления.

— Вы ошибаетесь, Валерия. Я вовсе не преследую вас — в том смысле, в каком вы употребляете это слово. Я действительно следил за вами, но из чистого любопытства. Меня очень заинтересовала ситуация, создавшаяся вокруг вас…

Я тупо смотрела на него. Я не просто не знала, что сказать, я понастоящему обалдела. Мужчина вдруг взглянул мне прямо в глаза, и голова моя поплыла кудато. Взгляд его был — пустой, твердый и невыразительносонный. Мужчина подхватил меня под руку.

Както вдруг мы оказались на кухне. У меня дома, на моей кухне. Подъем по лестнице и прочие необходимые элементы проделанного путешествия совершенно не сохранились в моей памяти.

Мы сидели на кухне и пили горячий чай. На столе стояла банка с маминым янтарным вареньем, и мой гость то и дело залезал в нее ложкой — точьвточь как Валерка. Теперь, без дубленки и дурацкой лыжной шапки, мой гость оказался довольно привлекательным мужчиной — по крайней мере, на мой вкус. Мне всегда нравились такие, черные, сухопарые, смуглые, с легкой сединой и лицами из тех, что могут одинаково сильно выразить веселье или высочайшее презрение. Детали, которые я теперь замечала, только добавляли ему привлекательности. Манжеты рубашки, выглядывающие из рукавов свитера, были заколоты черными запонками. В треугольном вырезе свитера виднелся черный шелковый галстук с металлическим отливом, а я питаю особую страсть к красивым галстукам. Кисти рук моего гостя изяществом напоминали кисти скелета. Звучит довольно глупо, но если действительно присмотреться к рукам скелета, то понимаешь, что его кисть, собрание легких белых костей выглядит до странности изящно — словно крылья бабочки.

Я казалась себе Спящей красавицей — вот сейчас ктонибудь поцелует меня, и я проснусь. Я плыла в зеленоватопрозрачном потоке, рыбы с человеческими лицами обгоняли меня и плыли дальше, деловито шевеля плавниками. Я понимала, что со мной чтото случилось, но не понимала — что.

Зеленоватый поток исчез, и я испытала легкое разочарование: я так и не поговорила с деловыми рыбами, а мне этого хотелось. Я оказалась на кухне, с которой никуда не уходила, — странный парадокс, но мне было не до него. Я отпила чаю, заела его ложкой янтарного варенья и самым светским тоном спросила:

— Как вас зовут?

Мужчина посмотрел на меня поверх банки. Мне вспомнилось, что я уже сравнивала его глаза с глазами плюшевой игрушки.

— Меня зовут Асмодей, — сказал он, — Несомненно, вы уже раньше слышали это имя. Впрочем, возможно, и не слышали, в таком случае я позволил бы себе посетовать на однобокость вашего образования.

Я откинулась на стуле и посмотрела на мужчину, вертя в руках ложечку.

— Асмодей, — сказала я, — это некий бес, насколько я помню, из еврейских легенд. Чтото там, связанное с Товией, и еще с Соломоном. Помоему, Асмодей даже не засветился в Ветхом Завете.

— Увы, это так.

— Так вы еврей?

— Я, — сказал он, впервые на моей памяти улыбнувшись, — Асмодей, се мое имя и сущность, и никем иным, кроме Асмодея, я не являюсь и являться не могу. В смысле бытия, а не в смысле явления как принятия иного облика. Хотя не могу не согласиться с тем, что из слов еврей и Асмодей получается не слишком хорошая, но все же рифма.

— Ладно, — сказала я, — хорошо, Асмодей. У меня есть знакомый, который называет себя Волком. Серьезный такой человек, журналист, организатор Лиги начинающих журналистов, с подростками работает. А другой, не менее серьезный мужчина, носил когдато имя Прошу Прощения. Индейцем он при этом не был. С этой точки зрения вы можете называть себя как угодно, хоть Илуватаром, вреда от этого не будет.

— Вы затронули интересную проблему, — сказал он, — А если бы я назвал себя, к примеру, Христом или, скажем, Кришной?

— С этим сложнее, — сказала я.