Единорог

Наша беседа стала принимать какойто абсурдный оттенок. Но я этому не удивлялась, не удивлялась тому, что сидим и треплемся то ли о мифологии, то ли об именах, а ведь совсем недавно я считала его своим преследователем и вся горела праведным негодованием. И куда что делось? Похоже, я так и не пробудилась, хотя мой зеленый туман исчез. Дело было, наверное, вовсе и не в зеленом тумане, я просто спала наяву, и зеленый туман был здесь не при чем — ну, прокружил и исчез, с кем не бывает.

Асмодей продолжал:

— То есть, чем известнее имя, тем меньше шансов носить его и не производить вреда?

— Чтото в этом роде.

— Ведь Илуватар — это, в общемто, тоже бог, и, в отличие от того же Христа, богсоздатель. Кстати, вы что же, Валерия, увлекаетесь Толкиеном?

— Упаси боже, — сказала я совершенно серьезно, — Но я его читала.

Будто в чемто плохом признавалась.

— Не каждый, кто читал Толкиена, может с ходу вспомнить, кто таков был Илуватар.

— А вы? — сказала я, — Вы, часом, не толкиенист? Для средневекового беса это, знаете, всетаки слишком.

Он усмехнулся и покачал головой.

— Знаете, — сказала я, — я гдето читала, что всякий культурный человек должен прочитать Толкиена.

— Оправдываетесь?

— Наверное, — сказала я, — Мне нравится Толкиен. Просто как писатель. Знаете, из всех, кто писал фэнтэзи, он был единственным, кто писал не фэнтэзи, а именно сказание. Сказку, легенду, но вовсе не фэнтэзи. А я люблю сказания. И еще, каюсь, мне нравятся толкиенистские анекдоты. Хотя большинство из них сочиняются по принципу: «не смешно, зато про войну». Могу даже вам рассказать парочку.

— Расскажите, — сказал Асмодей, — любопытно будет послушать.

— А вы фактуруто знаете? — сказала я, — А то непонятно будет. Ладно, рассказываю. Ползут девять червяков мимо Изенгарда. Один, с золотой короной на голове, говорит: «Что, ребята, до Сарумана докопаемся?». А другой в ответ: «Молчи, Ангмарский. До Гэндальфа уже докопались».

— Смешно, — сказал Асмодей, но даже не улыбнулся.

— Ничего вам не смешно. Вы сказали, что вас заинтересовала создавшаяся вокруг меня ситуация.

— Да, я это говорил.

— Не означает ли это, что вы ориентируетесь в этой самой ситуации?

— Знаете, Валерия, — сказал он после некоторого молчания, — ваши чувства мне понятны, но они неприятны мне с эстетической точки зрения. Вы словно хотите заглянуть в конец книги.

— Нет, это не книга! Это моя жизнь. Это моя жизнь, слышите?

— Мне кажется, вы, люди, очень мало замечаете, что это — именно «ваша жизнь».

— Ах, да, — сказала я, — Вы же не человек, вы же вроде бес.

— Не без того, — согласился Асмодей, — Но вернемся к нашей теме. Мне кажется, что люди в большинстве своем просто тупо живут, мечутся, не замечая, что проходит их единственная, богом данная жизнь.

— А я верю в реинкарнацию, — пробормотала я.

— У вас только одна жизнь, Валерия.

Я взглянула на него от чашки, удивленная его странным, неоспоримым тоном.

— У людей? Или у меня?

— У вас, Валерия, у вас.

Он сказал он это так уверенно, что я неожиданно поверила. У меня одна жизнь, и когда придет мне пора умирать, я умру навсегда, чего бы я там не думала про реинкарнацию и прочую чепуху. О, боже, как же это страшно!

В сущности, мы действительно очень мало осознаем, что живем — именно здесь и сейчас. Мы строим планы, думаем о прошлом, мы вязнем в том, как другие люди представляют нас и нашу жизнь. Мы чтото делаем, непонятно что, зарабатываем деньги, тратим их — и не замечаем, как впустую растрачиваем дни, каждый из которых неповторимая драгоценность. Мы не замечаем порой даже, какого цвета небо у нас над головой.

Асмодей смотрел на меня, и лицо у него было такое, словно он читал мои мысли. Не знаю даже, как описать его выражение — согласие и скука, вот что было написано на смуглом лице псевдобеса.

— Из всего сказанного я поняла лишь одно: вы мне ничего не расскажите. Ведь не расскажите?

— Не знаю, — сказала Асмодей, — Вас несомненно настигает судьба, Валерия. Вы убегаете от нее, а она вас настигает. Вообщето я против судьбы. Давайте остановимся вот на чем: вы будете задавать мне вопросы…

— А вы НЕ будете на них отвечать, — подхватила я.

— Возможно. Во всяком случае, я подумаю, отвечать или нет. Спрашивайте, Валерия.

Я онемела. У меня закончился запас слов, я не знала, о чем спросить. Кто преследует меня? Зачем он это делает? При чем здесь Великое Деяние? Но первое, что вырвалось у меня, было:

— Кем была моя мама?

Пустые глаза Асмодея притягивали меня, как дуло винтовки притягивает взгляд расстреливаемого. Губы беса шевельнулись, и в этот самый миг грянул дверной звонок — будто гром с небес.

Было уже четыре. Впервые за время нашего знакомства Валерка пришел вовремя.

Вот тутто я испугалась. Все было словно в дурном анекдоте про рано вернувшегося мужа. Почемуто я была уверена, что наличие Асмодея в моей квартире Валерку разозлит, хотя теперь я не понимаю, чего я так испугалась. Валерка меня не знает, не знает моих знакомых. Может, у меня дядя — бес. Ага, и тетя — бесиха.