Эпидемия: Революция

В лесу такие странные деревья, слишком обычные и не вызывающие никаких ассоциаций, как не старайся увидеть в них, по случаю окутавшего всё полумрака, древних чудовищ, тянущих конечности к луне, обросшей умирающим в безвоздушном пространстве, мхом, которому так пусто и одиноко. Я развожу костёр, но он быстро гаснет, потому что слишком упорно, вопреки инстинкту самосохранения, отдаёт в неблагодарное пространство всё своё тепло, и в итоге — коченеет, и исчезает, как исчезают со временем детские интересы, и их уже не вернуть, как исчезает в небе воздушный шарик, отпущенный детской рукой, провожаемый паническим плачем, оставляя за собой самую искреннюю боль утраты, и остаётся только жить дальше, надеясь, что шарик отыщет в небе что-то хорошее, как компенсацию за эту боль, причинённую его побегом, утверждая имморальные законы гармонии. Отчаявшись развести костёр, я снова слышу голос, не то, что бы зовущий, но такой манящий, и снова иду туда, куда его помещает моё воображение, и однажды выхожу на полянку, освещаемую электрическим, уличным фонарём, по которому ползают, извиваясь в танце жизни, огромные гусеницы, которым ещё предстоит превратиться в бабочек, играющих среди зелени травы в цветы. Свет фонаря сгущается в фигуру, машущую мне рукой, и говорящую, что красивых деревьев не бывает, а я берусь спорить, а потом понимаю, что имеется в виду, и кидаюсь обнимать светлый силуэт, но он уже так далеко, что мне не добежать, и я спотыкаюсь, и падаю на землю, величественно, как камень катится с горы, никуда особенно не стремясь, и ничего особенного не желая. Тогда я начинаю просто — скучно ждать, когда сон исторгнет меня из своего распухающего образами нутра, и жду невероятно долго, как бы многие годы, как бы целые века, как будто жду не пробуждения, а конца последнего, перед летними каникулами, урока, в глубине души уже понимая, что нелепо торопить время — оно никогда не забывает пройти, и проходя, походя, собирает всё, что мы считали нашим, пока не отберёт нас самих. Потом я поднимаюсь, потому что вспоминаю, об одном важном деле — и спешу в город, но деревья всё не кончаются, город всё не начинается, как будто лес нанесён на внутреннюю часть колеса, а я посажен в него, как антропоморфная белка, и я уже не могу остановиться, хотя знаю, что никогда не выберусь из леса, от этих чёрных клякс ночных деревьев, надо отдать им должное, расступающихся передо мной так, что бы я не натыкался на их стволы, и не оцарапал лицо об ветки. Задохнувшись, я останавливаюсь — это всё-таки возможно, и чувствую спиной попутный ветер, всё так просто — надо только подобрать правильное положение тела, и я нахожу его — надо оставить прямой одну ногу, а другую согнуть, как будто я балерина, так, что бы колено поднятой ноги торчало в сторону, а кончики пальчиков стопы её касались колена той ноги, что осталась удерживать моё грузное и грустное тело. Я принимаю эту позу, расставляю руки в стороны, и, конечно, меня подхватывает ветер, и несёт именно туда, куда мне надо, только управлять полётом немного неудобно, и ведь всё приходится открывать самому, ведь никто не расскажет мне, как это делается, как будто я эмбрион, без сторонних консультаций, проходящий стадии пренатального развития, изобретающий колесо за колесом, велосипед за велосипедом, но я уже понимаю, что высота полёта зависит от угла, между ногами, а направление — от положения рук, и даже не важно, какой там ветер — попутный, или распутный, соблазняющий каждым свои лёгким касанием, гладящий сквозь одежду тело моё — ну, значит нравлюсь чем-то. Как же быстро кончается лес, как быстро я оказываюсь в городе, так недалеко от дома, пролетев медленно, как тополиный пух, обречённый сгореть в кострах детского восторга, над парком аттракционов, замершем, в предвкушении скорого открытия, как хищник, в преддверии наивной жертвы, и приземлившись среди трёхэтажных домиков улицы, названия которой я и не знал, а всё равно забыл, прямо возле обшарпанного пионера с обломанным какими-то сильными вандалами, горном, и отломанным, сифилитическим носом, но всё таким же упорно стоящим под напором всех стихий, и верно, как Хатико, ждущим возвращения своих таинственных хозяев, оставивших его здесь терпеть и наблюдать…

Пробуждение подкрадывается незаметно, но сон становится вязким, как болото, и его логика упорно не отпускает меня, так что я ещё долго обдумываю, где выкроить время, что бы пойти к тому водоёму, который я видел во сне. Тем более, что ведь теперь я знаю такой простой, выгодный, и совершенно бесплатный способ передвижения.