Erratum

— Виновен, что не раздал его, — ответил ей старик. — Беда многих здесь — жадность. То, что блага и удовольствия материальные ставили выше духовных.

— А вы?

— А я думал, что еще успею раздать, — горько усмехнулся старик. — А ты чего тут? — Он внимательно посмотрел на девушку. — Богатый муженек? Жила — не тужила?

— Я? — Лили едва не остановилась от такого абсурдного предположения. Она за всю свою жизнь состоятельных людей видела разве что по телевизору. А так, за ней ухаживали лишь бедные студенты в институте и цеплялись вечно какие-то печальные алкоголики.

— Вижу, промахнулся, — заметил старик. — Поесть любила? — он окинул ее оценивающим взглядом.

Лили не удержалась, чтобы не посмотреть на свои худющие руки, точащие из-под оборванной заношенной одежки.

— Ты сейчас-то не смотри, — ухмыльнулся собеседник, — сейчас мы все здесь балерины.

— Хоть сейчас, хоть раньше, — она вспомнила, как они месяц ели одну овсянку, потому что закончились деньги и никто не мог найти работу.

— Странно как-то, — заметил старик, — и жадности в тебе я не ощущаю, сколько ни смотрю.

— А вы смотрите? Зачем вам это? — спросила она. — За нами и так сверху наблюдают.

— Полезно знать, что от кого ждать, когда расклады изменятся.

— Какие расклады? — Лили смотрела на старика широко раскрытыми глазами.

— Я ведь не за дурака при жизни все свои излишки получил, — произнес он. — Время от времени тут появляются птички более высокого полета, и бросают хлеб наш насущный… только это один шанс на всех.

Лили продолжала смотреть на него, ничего не понимая.

— О чем вы?

— О чем-о чем, ты что, не знаешь, что такое хлеб?

— Знаю. Но им же все равно не наесться надолго, даже если так.

— Кто хлеба того вкусит, тот возносится, — ответил он, задумчиво глядя вдаль.

— Так почему бы не поделить его на всех? — с надеждой произнесла Лили.

Старик затрясся от смеха.

— Кто здесь по-твоему намерен делиться? — спросил он. — Стоит им только появиться, как люди сходят с ума, тут-то и начинается настоящая бойня. Пальцами выцарапывают друг другу глаза. То, что мы все здесь бродим голодным стадом — еще только цветочки.

— А если отказаться от бойни?

— Отказаться, говоришь? — старик прищурился. — Допустим, хотя мне такого не приходилось видеть. И что? Один слопает хлеб и сдохнет с непривычки. Такое уже тоже было, правда, никто не отказывался, тот сам до него дорвался в борьбе.

— Но зачем тогда те, кто дают хлеб, дают так много?

— Они же верят в лучшее в людях, хотят спасти больше.

Лили тяжело вздохнула.

— Посмотрим, как ты откажешься, когда это случится. — Он затрясся от смеха и пошел прочь от Лили.

Все случилось неожиданно. Однажды их надсмотрщики в небе как-то особенно громко загалдели и засуетились, сбившись в единое облако, а затем появился луч света, и хлеб полетел вниз на сухую землю. Десятки рук взметнулись вверх в жаждущем жесте, но они так желали его, так боролись, подпрыгивая и отталкивая друг друга, что хлеб отлетел и упал прямо у ног стоящей в стороне Лили. Толпа замерла, глазея на нее, не в силах сдвинуться с места, прикидывая, сколько времени потребуется им, чтобы сократить до нее расстояние, и сколько понадобится ей, чтобы проглотить его. Но она стояла какое-то время, как вкопанная, совсем не просчитывая, как побыстрее проглотить хлеб, пока до нее не добежали остальные, а просто глядя в их лица, а затем наклонилась, но как-то неспешно и мягко, без жадности подняла хлеб с земли и стала ломать его на части. Люди, словно загипнотизированные смотрели на нее. А затем она просто пошла к ним с ломтями в руках, и сама протягивала каждому кусочек. Они принимали молча, запихивали в рот, глотали и растворялись в свете и так до тех пор, пока в руках у нее не остался последний ломоть. Тогда ее глаза встретились с глазами старика.

— Кто ты? — он взял из ее рук протянутый кусок.

— Лили, — она улыбнулась ему на прощанье, перед тем как он растворился в воздухе.

Свет исчез, а сотни разъяренных надзирателей ринулись к ней сверху, и она утонула в шелесте их крыльев.

Тоска и ветер — так бы она назвала мир, в котором оказалась. Все здесь было серым и унылым. Ветер неустанно разрушал жилища, и потому обитатели жили в руинах, иногда у их комнат не хватало целых стен, а у домов — крыш и верхних этажей. Вокруг царила сырость и запустение. Сквозняки пели грустные песни, дополнявшиеся скрипом несмазанных дверных петель. Покосившиеся проемы окон, их пустые глазницы внушали мысль о заброшенности.

Лили заглянула в одну из комнат, и увидела сидящую на кровати девушку. Та склонилась к старому патефону и слушала поцарапанную пластинку, которая заедала на каждом круге, как только доходила до царапины. Лили аккуратно подхватила ножку с иглой и отвела ее в сторону. Девушка подняла на нее невидящий взгляд.

— Кто ты? — спросила Лили.

— Бьянка, — ответила девушка. — Это моя пластинка. — Она подошла к проигрывателю, и вновь по кругу зазвучала музыка. Бьянка вернулась на место и слушала ее, словно не было ничего лучше на свете.