Фишер

Прямая речь Ю. М. Антоняна: «Физические страдания и мучения детей доставляли садисту огромное наслаждение, ибо он полностью господствовал над ними. Предварительное обдумывание деталей пыток приносило ему» радость, уважение к себе«, утверждение в собственных глазах. Было приятно думать, что нет на свете героизма, преданности, взаимной выручки, а только предательство и попрание ближнего. В этом Головкин убеждался, когда, например, под угрозой смерти заставлял мальчиков вешать друг друга. Чем терпеливее они были, тем дольше он мучил их (иногда до 3 часов) и тем больше удовольствия получал.»

Убийства приносили Головкину двойное удовлетворение, во-первых, сексуальное, которое он получал при виде мучений потерпевших, их расчленении и созерцании отрезанных частей тел, во вторых, психологическое, поскольку, насилуя, медленно убивая, заставлял страдать свои жертвы, тем самым, мстя своим смертельным врагам — не мальчишкам и подросткам которые раньше обижали его, а мальчишкам вообще, что свидетельствует о построении некоего обобщенного образа страшно им ненавидимого. Значит, он не умел дифференцировать людей, и уже это одно значительно снижало в его глазах ценность конкретной человеческой жизни, способствовало её насильственному лишению. Месть и самоутверждение главный мотив его сверхжестоких преступлений«.»

Цугцванг гроссмейстера серийных убийств

1991-1992. Сколько веревочке не виться, а конец все равно будет, гласит народная мудрость. Все преступления рано или поздно заканчиваются, и преступник получает по заслугам. Серийные преступления, особенно происходящие в течение длительного времени, производят очень тягостное впечатление на общество. Но маньяки почти всегда попадаются. Большинство из них вычисляют или ловят на случайной ошибке. Они оставляют след, они оставляют свидетелей, или не выдержав тяжести греха, являются с повинной. Хуже дело с такими сверхосторожными маньяками-одиночками, как Головкин.

Психопатом с безумными глазами он был, лишь, когда резал детей или мечтал об этом, в остальное же время он оставался серым и незаметным зоотехником, хитрым негодяем, четко контролировавшим каждый свой поступок. Но что он чувствовал, осознавая постоянную угрозу быть разоблаченным, ощущая, что его убийства изучаются до мельчайших деталей буквально под микроскопом?

Это нетрудно себе представить. Даже если просто так, в шутку, долго пристально смотреть на человека, сохраняя при этом серьезное выражение лица, человек начинает нервничать, терять контроль над собой, над обстановкой, стараться избежать взгляда. Что уж говорить о ситуации, когда пристально смотрят через оптический прицел…

Психопатическая мания дала Головкину ужасную судьбу. Он был один со своей черной душой и никому не мог поведать о том, как грех грызет его изнутри, словно раковая опухоль. Не случайно он некоторым своим жертвам сначала признавался, что это он, старший зоотехник-селекционер первой категории, ударник коммунистического труда, и есть страшный легендарный Фишер. И признавался, сколько уже замученных у него на совести. Он это делал не только для того, чтобы запугать детей, лишить их всякой воли к сопротивлению. Он в какой-то мере облегчал таким жутковатым способом свою душу.

Он признавался потом, что испытывал огромный душевный подъем и облегчение от причинения детям страдания и расчленения их тел. Он мог совсем не испытывать мук совести, мог считать себя каким-нибудь особенным палачом, супер-фишером, самим дьяволом, мог противопоставить себя всему человечеству, но не мог не считать себя частью человечества. Человек обязан быть частью какого-то общества, иначе он сходит с ума по-настоящему.

У Головкина была мать и младшая сестра, были приятели, скорее просто знакомые по школе, Тимирязевской академии, работе, окружавшие его в Горках-10 мальчишки. Но он был одинок. Всегда. У него никогда не было друзей, людей душевно близких. У него, как у «голубого», никогда не было любовника. И ему некому было высказаться о страшной тайне, переполнявшей его черную душу.

У Головкина хватало воли молчать об этом очень долго, но не хватило бы на всю жизнь. Потому что грех был настолько велик, что разрушал даже такой сатанинский храм, как у него в душе. Это было объективно, помимо воли и желаний Головкина. Партия длиной в восемь лет, разыгранная тезкой знаменитого гроссмейстера верно и неуклонно приближалась к той стадии, когда делать то, что он делал, было уже нельзя, но и остановиться было выше его сил, несмотря на все возраставшую вероятность быть пойманным, а значит, и расстрелянным. Но его страсть к убийствам была выше, чем страх перед собственной смертью.