Город Одиночества

Чтобы не испытывать вину перед кем-то, надо сделать виноватым его. И я делал, показывал себе и им, как быстро они превращались в животных, как быстро отказывались от человеческого достоинства, а разве таким стоит жить? Вот и тогда считал, что нет. Все, у кого не хватило мозгов, хитрости, денег — или всего вместе, чтобы избежать города Надежды, все они были тупой биомассой, зря потребляющей общий кислород.

В первый год, как отец, не спрашивая даже моего согласия, определил меня на «спокойную и хлебную должность» в городе Надежд, я каждую ночь ждал бунта.

Тогда еще не было такой массовости, тогда в камерах сидело не так уж много народа — первая волна, попавших под новый закон о перевоспитании трудотерапией гомосексуалистов. Геями из них было процентов пять, от силы десять.

Еще не добрались до школьников и студентов, еще не разработали тестов: в основном привозили тех, кто как-то шел против системы, был неудобным, с кем не удалось договориться «по-хорошему», но для кого не нашли подходящей статьи в УК.

Я их тогда еще уважал, мудак, верил, что их идеалы что-то значат, раз за них люди готовы рисковать собой. Думал, что не побоявшиеся отстаивать свои убеждения под страхом лишения свободы, будут в них крепки до конца. Да, если бы те, кого привезли на автобусах (почти без охраны, без наручников, без конвоя из московских сторожевых), захотели бы захватить власть в лагере — они бы это сделали без особой крови. Тот маленький штат охраны со мной, молодым и глупым пиздюком только со студенческой скамьи, во главе, нихуя бы не справился с восстанием.

Я ждал бунта, но не дождался. Долго ждал. И не мог понять: чем эти люди могли помешать властям? Что они могли вообще?! Как-то, очередной бессонной ночью я решил проверить, насколько хватит их терпелки. ЧТО они позволят с собой сделать, когда скажут: «Хватит!».

Но они не сказали, они терпели день ото дня. Сносили ужесточение режима, уменьшение порций, отмену прогулок, оскорбления и насилие со стороны охранников… До Игр моя фантазия тогда не доросла.

Чего я дождался? Голодовки в знак протеста. Их было в начале восемнадцать, к концу недели осталось пятеро. Глупость или достойный уважения поступок? Сперва думал ничего не значащая глупость, но когда подошла к концу вторая неделя голодовки, я зауважал этих пятерых мужчин, которые выбрали хоть и саморазрушительный, но все-таки путь борьбы.

Небольшие эксперименты по проверке крепости сознания определенной группы людей я проводил, естественно, не ставя в известность непосредственное руководство в виде отца. Он наверняка бы не возражал, скорее его бы развлекли мои попытки провокации на открытое противостояние, но мне просто противно было с ним общаться лишний раз.

Изначально в лагере всё задумывалось не так жестко, как стало в последние годы: каждая смерть была ЧП, это уже потом город Надежды превратился в средство запугивания для «свободных граждан», и несчастные случаи со смертельным исходом вошли в норму. Пресловутые газовые камеры включались от силы всего раза три-четыре для «злостных рецидивистов», которые попадали в лагерь повторно. И для Тёмки.

Да вообще, количество смертей за все годы было не таким уж и большим, но людская молва доводила число жертв до тысяч.

А в мои первые годы на этой ебаной должности, лагерь являлся закрытым исправительным заведением полутюремного типа. Полу — блядь!

И никакие голодовки тогда мне были нахуй не нужны.

Возиться с медикаментозным введением пищи — значило признать исключительность события, до этого я решил не доводить. Прессу и представителей правозащитных организаций на территорию старались не пускать, но и полностью ограничить им доступ не решались, если бы история просочилась — пошла бы ненужная вонь.

Передо мной встала проблема, которую я же и создал из-за свойственных юности упрямства и максимализма, и я её решил. Конечно, не пошел на уступки — это уж хуй. Может, я и ждал бунта, чтобы его подавить? Хотелось чего-то глобального, существенного: борьбы и не важно с какой стороны, действий, драки, чтобы жить, а не прозябать в теплом кресле «начальника».

Я приказал всему лагерю не давать жратвы, пока пятерка не прекратит свою демонстрацию неподчинения.

Блядь, я просто не хотел трупов на территории, но не думал, что через двое суток — всего через двое суток! Их почти забьют до смерти остальные заключенные. Ослабевших от голода и сильно избитых «провокаторов» успели спасти охранники, и четверо согласились прекратить голодовку. Четверо. Остался один.

Он рассмеялся мне в лицо, когда я сказал ему, что он сдохнет, но ничего этим не изменит.

— Лучше сдохнуть, чем видеть, как такие, как ты, живут и процветают. — он говорил тихо, сил почти не осталось, но я услышал.

Это он зря сказал и смеялся зря. В молодости я заводился с полоборота. Для начала я ебнул ему по зубам, чтобы перестал скалиться, а потом приказал перенести из лазарета к себе в комнату.

И стал кормить насильно — уже не потому, что беспокоился о сохранении его жизни, а потому, что он посмел бросить мне вызов. Он. Мне.