Холлоуин

Кен Синг пробуждался после долгих месяцев спячки. Повсюду в пустых залах загорался свет — машинально включенный несколько месяцев назад и с тем позабытый; с утробным урчанием включались лифты; в ванных из посеребренных хлестала горячая вода. Впрочем, ее поток быстро иссяк — главный компьютер Кен Синга, ювелирная инсталляция из крохотных кристаллов, похожих на подтаившие льдинки, начал наливаться жидкой синевой и вскоре сровнялся по цвету с окрестными небесами: синь, стынь. В Большой Прихожей символ Кен Синга, птицеликая женщина работа Клоддо, вздрогнула и сошла со своего пьедестала; за ней тянулись антикварные шлейфы связи — белый пластик и алюминий. Со звоном распахнулись мощные крылья; встопорщенные перья напоминали обоюдоострые мечи. Глядя перед собой слепыми глазами, статуя проделала несколько неторопливых па — словно танцовщица, разминающаяся перед сольным выступлением. Стан ее извивался, оперенные до локтей руки двигались, но узкий торс с торчащими ребрами и грудиной-килем оставался почти неподвижен. Наконец, птицеженщина угомонилась (компьютер завершил тестирование) и замерла; только, копируя живое дыхание, едва заметно дрожали живот и грудь. На ее приветственный танец некому было любоваться — замок не встречал и не ждал гостей.

Единственный его обитатель спешил по коридору, на бегу завязывая халат. Торопиться ему было совершенно некуда, но он все равно несся вперед, как оглашенный, а вокруг него творились чудеса:

Полы теряли прозрачность, так изводившую смотрителя на протяжении всех этих месяцев: против всякого разумения казалось, что под ногами ничего нет, что вот-вот провалишься в коварно распахнутый люк и улетишь наружу (хотя ветер и не гулял по коридорам — замок оставался наглухо запечатанным). Ни раз и ни два ему мерещилось, что он оступается и падает в случайно открывшуюся шахту. И оказывается на ее дне -унылый гомункулус в узкой пробирке, вмурованной в глыбу льда. Но сейчас Кен Синг уже не так напоминал ледяную глыбу или скульптуру — он мутнел и белел, наконец оправдывая свое второе название, «Лебяжье крыло». Казалось, что пол под ногами стремительно схватывает инеем, и, если приглядеться, глаз начинал различать в его узорах нечто осмысленное — птиц с переплетенными длинными шеями, цветочные лозы, руки с причудливо сложенными пальцами. Рисунки умножались и наслаивались друг на друга, как ткани в хинском платье-пао, но смотрителю некогда было любоваться их хитросплетениями. Он почти бежал, не обращая внимания, что «дорожка из хлебных крошек» — путеводная полоса из найденных красителей, из обрывков бумаги и прочего хлама, эта жалкая попытка добиться уверенности хоть в чем-то в этом прозрачном мирке, — начала распадаться. Автоматы-чистильщики смывали и стирали ее, и сам пол старался, как мог, разваливая мусор в пыль, на молекулы; но человек не обращал на это никакого внимания. Он только улыбался — ошалелой улыбкой заключенного, чья тюрьма вдруг обратилась пряничным домиком.

Кен Синг оживал — как замок Спящей Красавицы, когда с него спало злое заклятье; наполнялся светом, теплом, певучими голосами прислуги. И сам запел, когда разум компьютера, проанализировав воздушные потоки над восточными отрогами хребта Нимана, начал подстраивать под них свою внешнюю оболочку, и она наконец зазвучала по-настоящему, гулко и мощно: надгорный ветер рвался сквозь тысячи причудливо извитых ходов, словно прогрызенных в стенах замка сказочными червями-шаморрами. Ток воздуха, пробираясь сквозь них, терся о рифленые скаты, перебирал тончайшие струны, толкался в клапаны, трогал язычки — порождая странную мелодию, в которой внешний хаос воздушных потоков гармонизировался и сводился к перебору нескольких тонов. Замок запел как Панова флейта и заиграл как великанский орган, и только надежная изоляция не позволяла его песне звучать оглушительным, калечащим слух воем. Смотритель услышал ее, но быстро перестал замечать — музыка замка отнюдь не навязывала себя (так ненавязчив бывает свист ветра или стук дождя по крыше) — она просто была.

А чудеса между тем продолжались.