Есть огромная разница, отразишься ты в зеркале или в стакане. Ведь в стакане ты просто на себя смотришь, а вот отражение из зеркала тоже смотрит на тебя во все глаза. Ты начинаешь себя с ним смешивать, путать, а ведь это и есть одна из главных причин, по которой за зеркалами с самых данных времён предполагали некую волшебную силу…
28 мин, 31 сек 18534
А потом он различил и звон. Он никуда не пропал, более того, стал ближе и громче, вот почему он не узнал и не заметил. Теперь колокольчик шептал совсем рядом, тренькал, дребезжал по земле и по воздуху, и от этого делался ещё отвратней и тошнотворней. Словно ржавый железный сверчок выводил свои трели, словно огромная многоножка с целым рядом спиц вместо ног, бежала, переливаясь по звонкому сухому граниту. Авенамчи даже различал её движение: немудрено, что он не мог поймать его из окон, ведь каждый раз звенело из другого места — а потом вдруг неожиданно понял, что звон идёт прямо на него.
Теперь он мог различить даже отдельные шажки, разобрать, как похрустывают отдельные веточки и шелестят, раздвигаясь, травинки и долго-долго буравил глазами темноту, но так в ней ничего и не увидел: тучи проглотили луну и всё пространство от реки до замка словно накрыло чёрным платком.
Наощупь вцепился в удочку — хоть какая защита — весь превратился в слух, в большой и чуткое ухо. Звон стихал; похоже, уже и сам собой утомившийся, он спускался всё ниже и ниже и вот уже почти вынырнул к нему под ноги — или к лицу, ведь кто знает, какого он роста? — но вдруг изменил направление и стал теперь удаляться обратно, по той же дороге к воротам, наращивая верещание до прежнего уровня. Авенамчи показалось, что у него закладывает уши; он потёр их свободной рукой и подумал. что при свете дня наверняка нашёл бы звону лёгкое и очевидное объяснение.
«Ага, объяснишь тут, — усмехнулся он над самим собой, —» Солнце звенит«,» птички поют«… Таких звуков и днём не бывает!»
Звон между тем приближался. Он, похоже, решил всю ночь ходить кругами, сводя с ума любого, кто попытается его вычислить. Снова стрекотали спиценожки и Авенамчи ещё раз прикинул, уда в случае чего хлестнёт удочкой. Но звон опять уходил и он стиснул зубы.
Что за дурацкие игры? Ни одно разумное животное так не охотиться! Даже от врага убегают, путая след, но никак не по кругу. Кстати, сходят ли животные с ума, как люди? Надо будет как-нибудь потом выяснить.
Это было как в невыносимом сне. Звон опять приближался, неотвратимый, словно прилив или солнечное затмение, и снова откатывался вверх по дорожке, омерзительно трепеща, должно быть, и дёргаясь. И на восьмом таком круге Авенамчи решил, что хватит с него этих игр. Он сжался, стиснулся, словно пружина — и побежал, насквозь, через волны загустевшего мрака, размахивая удочкой, словно саблей.
Звон упорно дребезжал ему навстречу, и на какой-то момент показалось, что сейчас он выскочит из темноты, предстанет, наконец, во весь свой невидимый рост и на какой-то миг они действительно сошлись, но, видимо, разминулись — путь был пока незнакомый и вот он уже совсем возле замка, а звон катился по откосу дальше, прямо к реке, с бессильным и бессмысленным упорством изводя несуществующую больше жертву. Авенамчи услышал, как скатывается звон вниз… и ещё, ещё, ещё ниже… как раз на то место, где он раньше сидел, хрустнуло и плюхнулось в воду отброшенное его ударом ведро, и как поскакал звон обратно, вдогонку, звеня, казалось, раза в три громче, очень, должно быть рассерженный.
На одном выдохе Авенамчи взлетел по ступенькам, распахнул тяжёлую дверь, влетел во внутренний дворик, ещё дверь, вестибюль — а звон уже вкатывался на брусчатку, он тоже умел распахивать двери и теперь, наверное, его можно было разглядеть, обернувшись, в яично-жёлтом отсвете их окон, если обернуться, но времени на это не оставалось. Нужно было отыскать оружие, любое, какое угодно, должно же здесь какое-то заваляться, пусть даже ржавое, сломанное, устаревшее, и он побежал вверх по лестнице, свернул в коридор (звон вкатился в вестибюль, размножившись на миллиард колючих стекольчатых отголосков) пронёсся по знакомо-незнакомого коридору, ворвался в кабинет, единственную освещённую комнату во всём замке — и увидел, что звон его всё-таки опередил.
IX
Девушка сидела на столе, поставив ноги на сиденье кресла. Её лицо напоминало все лица сразу, а на платье опадали разноцветные лепестки.
— Ого, — сказала она и дёрнула кончиком носа, — Так это ты — новый наследник?
— Да, я, — сказал Авенамчи, прикидывая, куда бы сесть, — Я бы предложил тебе чаю, но он закончился.
Они помолчали, пытаясь подобрать слова.
— Дело-то вот в чём, — девушка сдвинулась, как бы уступая ему место, — Этот дом, — он, вообще-то, на границе стоит, поэтому так и шатается. Половина здесь, половина там, у меня, в стране, где в реках чёрная вода, а мысли разводят, как кроликов. Старый барон ведь так и не решил, кто он, и откуда.
Она достала откуда-то яблоко и подала его Авенамчи.
— У тебя, надеюсь, нет фантазии вступить со мной в брак, чтобы дом стал общим?
— Ну… нет. Если ты не хочешь.
— Вот и здорово. Разрежь и съешь половину. Так мы разделим имущество.
— А если сливать имущество?
— Тогда нужно соединять половинки разных яблок.
Авенамчи разрезал. Одна половина яблока была внутри чёрная, другая — белая. Белую он оставил себе.
Хрум!
Теперь он мог различить даже отдельные шажки, разобрать, как похрустывают отдельные веточки и шелестят, раздвигаясь, травинки и долго-долго буравил глазами темноту, но так в ней ничего и не увидел: тучи проглотили луну и всё пространство от реки до замка словно накрыло чёрным платком.
Наощупь вцепился в удочку — хоть какая защита — весь превратился в слух, в большой и чуткое ухо. Звон стихал; похоже, уже и сам собой утомившийся, он спускался всё ниже и ниже и вот уже почти вынырнул к нему под ноги — или к лицу, ведь кто знает, какого он роста? — но вдруг изменил направление и стал теперь удаляться обратно, по той же дороге к воротам, наращивая верещание до прежнего уровня. Авенамчи показалось, что у него закладывает уши; он потёр их свободной рукой и подумал. что при свете дня наверняка нашёл бы звону лёгкое и очевидное объяснение.
«Ага, объяснишь тут, — усмехнулся он над самим собой, —» Солнце звенит«,» птички поют«… Таких звуков и днём не бывает!»
Звон между тем приближался. Он, похоже, решил всю ночь ходить кругами, сводя с ума любого, кто попытается его вычислить. Снова стрекотали спиценожки и Авенамчи ещё раз прикинул, уда в случае чего хлестнёт удочкой. Но звон опять уходил и он стиснул зубы.
Что за дурацкие игры? Ни одно разумное животное так не охотиться! Даже от врага убегают, путая след, но никак не по кругу. Кстати, сходят ли животные с ума, как люди? Надо будет как-нибудь потом выяснить.
Это было как в невыносимом сне. Звон опять приближался, неотвратимый, словно прилив или солнечное затмение, и снова откатывался вверх по дорожке, омерзительно трепеща, должно быть, и дёргаясь. И на восьмом таком круге Авенамчи решил, что хватит с него этих игр. Он сжался, стиснулся, словно пружина — и побежал, насквозь, через волны загустевшего мрака, размахивая удочкой, словно саблей.
Звон упорно дребезжал ему навстречу, и на какой-то момент показалось, что сейчас он выскочит из темноты, предстанет, наконец, во весь свой невидимый рост и на какой-то миг они действительно сошлись, но, видимо, разминулись — путь был пока незнакомый и вот он уже совсем возле замка, а звон катился по откосу дальше, прямо к реке, с бессильным и бессмысленным упорством изводя несуществующую больше жертву. Авенамчи услышал, как скатывается звон вниз… и ещё, ещё, ещё ниже… как раз на то место, где он раньше сидел, хрустнуло и плюхнулось в воду отброшенное его ударом ведро, и как поскакал звон обратно, вдогонку, звеня, казалось, раза в три громче, очень, должно быть рассерженный.
На одном выдохе Авенамчи взлетел по ступенькам, распахнул тяжёлую дверь, влетел во внутренний дворик, ещё дверь, вестибюль — а звон уже вкатывался на брусчатку, он тоже умел распахивать двери и теперь, наверное, его можно было разглядеть, обернувшись, в яично-жёлтом отсвете их окон, если обернуться, но времени на это не оставалось. Нужно было отыскать оружие, любое, какое угодно, должно же здесь какое-то заваляться, пусть даже ржавое, сломанное, устаревшее, и он побежал вверх по лестнице, свернул в коридор (звон вкатился в вестибюль, размножившись на миллиард колючих стекольчатых отголосков) пронёсся по знакомо-незнакомого коридору, ворвался в кабинет, единственную освещённую комнату во всём замке — и увидел, что звон его всё-таки опередил.
IX
Девушка сидела на столе, поставив ноги на сиденье кресла. Её лицо напоминало все лица сразу, а на платье опадали разноцветные лепестки.
— Ого, — сказала она и дёрнула кончиком носа, — Так это ты — новый наследник?
— Да, я, — сказал Авенамчи, прикидывая, куда бы сесть, — Я бы предложил тебе чаю, но он закончился.
Они помолчали, пытаясь подобрать слова.
— Дело-то вот в чём, — девушка сдвинулась, как бы уступая ему место, — Этот дом, — он, вообще-то, на границе стоит, поэтому так и шатается. Половина здесь, половина там, у меня, в стране, где в реках чёрная вода, а мысли разводят, как кроликов. Старый барон ведь так и не решил, кто он, и откуда.
Она достала откуда-то яблоко и подала его Авенамчи.
— У тебя, надеюсь, нет фантазии вступить со мной в брак, чтобы дом стал общим?
— Ну… нет. Если ты не хочешь.
— Вот и здорово. Разрежь и съешь половину. Так мы разделим имущество.
— А если сливать имущество?
— Тогда нужно соединять половинки разных яблок.
Авенамчи разрезал. Одна половина яблока была внутри чёрная, другая — белая. Белую он оставил себе.
Хрум!
Страница 8 из 9
