Hwyfar

— Этого все равно недостаточно, — закусив губу, произнес я. — Это для него это будет целая жизнь, а для меня? Я не завожу романы на одну ночь!

Факунд посмотрел на меня так, словно впервые увидел, и на какое-то время замолчал. Я уже думал, что тема закрыта, как он вкрадчиво протянул:

— Я вот не пойму, ты рьяно отрицаешь саму возможность ваших отношений, а сам жадничаешь проведенные вместе года. Вы вполне можете поубивать друг друга в первое же десятилетие или и того меньше. Не желаешь иметь с ним ничего общего, а сам уже пытаешься распланировать ближайшую вечность. Скажи, кого именно ты пытаешься этим обмануть?

— Я его даже не люблю! — воскликнул я, доставая из рукава свой последний козырь.

— Помнится, раньше тебя такие мелочи не слишком-то останавливали, — активно жестикулируя, пытался убедить меня Факунд, — так что же вдруг изменилось? Ты сейчас о чьих чувствах заботишься больше? О своих? Или переживаешь, что не можешь дать ему что-то в ответ?

— Все не так!

— Да неужели? А мне вот кажется, он значит для тебя все же больше, чем ты пытаешься отрицать.

Все это казалось слишком неправильным. Вроде и звучало логично, но где-то здесь должна была быть какая-то ошибка. Факунд, видя, в какой я впал ступор, милостиво, наконец, сменил тему, но я его уже почти не слышал. Я все тщетно искал ту самую ошибку, злясь на себя, что никак не мог выбросить из головы этот глупый, ничего не значащий разговор. Так ничего и не решив, я, в конце концов, махнул на него рукой в наивной надежде забыть об этом раз и навсегда.

Факунд больше ни словом, ни жестом не намекал, что мы что-то подобное обсуждали, и даже был достаточно тактичен, чтобы ни с кем своими соображениями не делиться, что хоть и радовало, но и отчасти пугало — уж больно мой дорогой друг был падок на различного рода сплетни. А еще создавало некоторые неудобства, потому что ни с кем своими мыслями я поделиться и не мог — те, кто был в курсе событий, уже давным-давно все для себя решили, и мое видение ситуации они всерьез не воспринимали, а непосвященных я таковыми предпочитал и оставить. Даже Сильен — и тот двигался дальше, очарованный какой-то дамой, разнообразия ради не из числа смертных. С одной стороны это радовало — я был официально прощен, Сильен был снова счастлив и теперь радовался жизни, но с другой приводило в недоумение — как-то слишком уж быстро.

Я все ждал, когда оставленная мной сигнализация станет срабатывать реже, пока больше никогда не прозвучит, но и этого не происходило. Казалось, Джереми никак не мог отпустить прошлое и невольно не позволял этого сделать и мне. Я твердо говорил себе, что больше не стану ходить на зов, а еще лучше — сниму сигнализацию, но каждый раз забывал о данном самому себе обещании. В конце концов, мне было отчасти даже любопытно, сколько еще он продержится, и почему он все еще не забыл. А еще, если все же признаться самому себе, мне его здорово не хватало. Я пытался убедить себя, что это лишь потому, что за нашими плечами нет веков совместного знакомства, и он просто не успел мне надоесть, но часть меня нашептывала, что это лишь глупая отговорка.

С Джереми было легко и интересно, даже несмотря на то, что он всего лишь человек. Меня поражали его смелость и упрямство, и пусть на многие вещи мы смотрели совершенно, безнадежно по-разному, это не воздвигало между нами стену непонимания. Меня всегда восхищало, что Джереми смотрел на мир шире даже некоторых моих знакомых и совсем был не против расширить его рамки еще немного. Он слишком хорошо понимал мою исследовательскую жажду, чтобы когда-то наскучить или начать тянуть меня назад. Интересный, любознательный, начитанный, острый на язык и открытый всему новому — он был слишком моим, чтобы так просто его вычеркнуть.

Джереми всегда был полон жизни и энергии, и видеть его таким усталым и подавленным было почти физически больно. В одном Факунд был прав — я, и правда, не знал, что мог ему дать, как можно было стереть намертво, казалось, въевшиеся задумчивость и хмурость. Он не должен был так выглядеть, ему еще мучительно рано было разочаровываться в жизни, и я чувствовал себя бессильным что-то изменить, хотя и не до конца понимал, почему мне настолько не все равно.

Одно я знал наверняка — это пора было прекращать, так не могло продолжаться вечность, что бы я ни говорил Факунду по этому поводу. Еще несколько таких односторонних встреч, и я начну сходить с ума. Поэтому заслыша тихий, мелодичный звук, существующий лишь для меня одного, я малодушно решил остаться. К тому же, у меня была вполне официальная причина никуда не ходить — я как раз объяснял студентам новую тему, не срываться же посреди пары? Но каждое слово давалось все сложнее и сложнее, а звук сработавшей сигнализации становился все громче, назойливее.