Hwyfar

Пусть я и не любил Арранза настолько, что предпочел бы находиться от него как можно дальше, желание увидеть Сильена — до глупого бесконтрольное — во мне частенько перевешивало. Вот и в тот день я наступил на горло своему раздражению и согласился на очередное свидание на вражеской территории. Я уже почти позвонил в дверь, как почувствовал какое-то странное чувство невесомости, резко закружилась голова, потом я, кажется, потерял сознание, а очнулся уже совершенно в другом месте, которое было похоже на… дом в котором я вырос? Невозможно, я не был там лет с четырнадцати! Но дом был в точности таким, каким он остался в моей памяти, до последней трещинки в деревянном полу и последнего завитка в узорах штор.

Чувство нереальности происходящего только усилилось, когда я услышал приглушенные голоса, и чем дальше я проходил вглубь дома, тем четче и узнаваемее они становились. Голоса моих родителей, очень разозленных друг на друга. Они никогда не ссорились на моей памяти, оттого слышать сейчас гневные выкрики было даже более странным, чем осознание того простого факта, что они вообще-то давным-давно умерли: отец — когда мне было двенадцать, а мама — когда мне едва исполнилось четырнадцать. Я не мог понять, как я здесь очутился. Календарь на стене пытался меня убедить, что эта сцена — чем бы она ни была — случилась за пять лет до смерти папы, а стрелки на моих наручных часах и тех, что висели на стене, шли в обратном направлении, и я старался сосредоточиться на этом, а не на отражении в зеркале трюмо моих ссорящихся родителей. Мать, обвиняющая отца в многочисленных изменах; сам же он кричал, что она вообще не человек и не имеет права его попрекать, а мое рождение — самая большая ошибка в его жизни, что меня вообще не должно было существовать.

Не успел я понять, как на это реагировать, как уже стоял на кладбище и наблюдал за разбитой горем мамой, которую другой я безуспешно пытался утешить. Она так и не смогла оправиться, и вскоре после смерти отца начались ее затяжные болезни. Я искренне надеялся, что мне не придется вновь становиться пусть и безмолвным, но все же участником того отрезка моей жизни, смотреть, как она угасает на глазах — растянувшаяся на долгие два года предсмертная агония; но кто бы ни был сценаристом и режиссером этого безумия, он сделал именно это, и мне ничего не оставалось, как раз за разом «переживать» каждый ее приступ и знать, что ничем не можешь помочь. Потом были колледж, работа — наполненные вязким сиропом будни, когда заученный до автоматизма режим пусть и был таким же, как я и запомнил, но все равно чувствовалось что-то неправильное.

Чувство отвратительной беспомощности захлестывало с головой. Сами события не были такими уж и страшными, — сны мне, бывало, снились достойные пера Стивена Кинга, — но что-то в этой обыденности было по-настоящему жутким, а главное, чем дольше это продолжалось, тем меньше я был уверен, что сплю. Ведь это должен был быть сон, все это совсем не реально, пусть даже что-то в каждом жесте все громче и громче нашептывало об обратном. «А так ли ты уверен, что все здесь ненастоящее?»

А потом я вдруг увидел Сильена — такого солнечного и такого родного. Он стоял вполоборота ко мне и тепло улыбался, но, казалось, совсем меня не замечал. Я хотел подойти ближе, забыться в его объятьях, коснуться его хоть самыми кончиками пальцев, но чем больше шагов делал навстречу, тем отдаленнее он был. Я пытался докричаться, но он не слышал и звука — лишь ветер приносил мне обрывки моих же слов. Словно этого было мало, его лицо постепенно превращалось в фарфоровую маску, на месте суставов стали видны шарниры, а из спины торчал огромный заводной ключ. Я оцепенел и упал бы там же, где и стоял, как вдруг почувствовал холод металла, сковывавший запястья. Вместо неба остались одни осколки, а сам Сильен медленно осыпался пеплом к моим ногам.

Я уже не пытался ничего понять, и очередную смену обстановки — небольшая, едва освещенная двумя факелами на каменных стенах комнатушка с дверью-решеткой — я почти воспринял как должное. Судя по ощущениям, на этот раз я не спал — все было до боли — причем не в самом фигуральном смысле — настоящим. Я отчаянно пытался выбраться, в кровь обдирая запястья, но все попытки были тщетными, пока в какой-то момент я просто обессилено обвис на цепях с вытянутыми кверху руками, молчаливо изучая противоположную стену и темный коридор, проглядывавший сквозь прутья решетки. Бесполезно. Иногда мне казалось, что я замечал какое-то движение и принимался вопить во всю силу легких, почти умоляя о помощи, но никто не приходил. У меня пропал голос, не было сил, почти не осталось желания бороться.