Фандом: Ориджиналы. Сильен искал приключений на свою голову, Арранз пытался не сойти с ума от его выходок, а Джерри просто проходил мимо.
476 мин, 19 сек 17635
В какой-то момент дверь приоткрылась с противным скрипом, впуская мрачную тень в черном балахоне. Даже до того, как вошедший откинул капюшон, открывая лицо, я знал, что это Арранз. Чувствовал. Понятия не имею, почему мне ни разу не пришло в голову, что он может помочь — скорее я ждал, что он станет привычно язвить или попросту добьет, — но он не шевелился, лишь стоял, небрежно прислонившись к стене, и смотрел на меня немигающим взглядом горящих нечеловеческим огнем зеленых глаз.
Я не мог сказать, сколько времени провел в этой темнице: неделю, месяц или едва сутки, но время потеряло здесь свою власть, обесценившись до размеров вечности. С приходом Арранза в комнате — и без того не жаркой — холодно стало невыносимо, словно с собой он принес весь свой холод, который волнами расходился от него каждый раз, когда мы пересекались. Не в силах вырваться, я мгновенно переключил все свои эмоции на Арранза, начав винить его во всем, что со мной происходило. Так было куда проще.
Мне отчаянно, до дрожи хотелось его сломать, причинить такую же боль, какую чувствовал я или даже больше, чтобы он не смог больше встать, не смог пошевелиться. Не в силах выносить его спокойный взгляд, я почти мечтал увидеть момент, когда остекленеют его глаза. Я хотел окрасить алым темноту, смотреть, как капля за каплей его покидает жизнь. Порой я его по-настоящему ненавидел, хотя на самом деле знал, что у меня не было на это причин, но растекавшаяся по венам жгучая — раскаленная — ненависть, пусть и отравляла меня, но вместе с тем давала мне силы сохранить хоть крупицы разума. Я уже не помнил, когда я последний раз чувствовал себя настолько живым.
Ничто не вечно, и все мои эмоции и чувства однажды просто схлынули, медленно растворяясь в тенях и полумраке, так же, как понемногу растворялся в них и я. Момент, когда Арранз исчез, я по какой-то невероятной причине или не заметил, или забыл, а с его отсутствием становилось чем дальше, тем сложнее использовать злость на него в качестве якоря. Я изо всех сил старался не зацикливаться на боли, на морозе, идущем по коже, на давящем ощущении запертости — пусть, уходя, дверь Арранз так и не закрыл, подарив иллюзию свободы, мы оба знали, что уйти я не могу, — на оглушающей тишине, сводящей с ума. Вместо этого я пытался сосредоточиться на своих воспоминаниях — хороших воспоминаниях, а не на том кошмаре, который я пережил с чьей-то легкой руки, — но чем дольше я здесь находился, тем сложнее и сложнее это становилось.
Потом я начал по-своему привыкать к своему подвешенному состоянию, все мое существование становилось незначительным, неважным. Память тускнела: сперва забывались какие-то мелочи, затем стирались вещи посущественнее, пока я больше не мог сказать наверняка ни кто я, ни как здесь оказался, словно вся моя жизнь прошла в этой камере, а лоскутки воспоминаний были лишь не более плода моего воображения.
Я остался один на один с всеобъемлющим одиночеством и кромешной темнотой — я не заметил, когда же факелы потухли: сначала один, затем второй, — с единственным желанием, чтобы все это наконец прекратилось. Плевать как, лишь бы все кончилось. Я хотел этого настолько сильно, как и за всю свою жизнь не хотел ничего больше, и тем удивительнее было однажды ощутить чье-то присутствие вновь. Я почти ничего не мог рассмотреть, только чей-то смазанный силуэт и ослепительную белизну волос, мазнувших меня по лицу, когда этот кто-то склонился, чтобы освободить мои руки. Изо всех сил силился разглядеть хоть немного больше, но глаза закрывались против моей воли, и все, что в итоге осталось — это тепло моего неожиданного освободителя и желанный покой.
— Ты мое спасение, — я столько всего пытался сказать, но слова давались с большим трудом, а голос звучал слишком слабо, едва ли громче шепота.
— Не думаю, что это соответствует действительности, — мягко проговорил он.
— Но… я не понимаю, — с третьей попытки мне все же удалось растерянно прохрипеть.
— Тебе и не нужно.
Ласковые и невесомые прикосновения приносили облегчение, наконец, я больше не чувствовал промораживающего до костей холода, ставшего моим верным спутником. Я обнял своего спасителя, но тот почему-то дернулся так, словно его ударили. Память начала понемногу возвращаться, а вместе с ней накатывало бесконтрольное желание спать. Борясь с сонливостью, я глубоко вдыхал легкий аромат трав и едва различимо даже для меня выдохнул:
— Сильен…
Кто еще это мог быть, верно? Только с ним возможно такое чувство тепла, безопасности и защищенности. Последнее, что я помнил перед тем, как погрузиться в сон, — крепко, почти до боли сжимающие меня руки и невеселый смех, отдающий горечью на языке.
Я не мог сказать, сколько времени провел в этой темнице: неделю, месяц или едва сутки, но время потеряло здесь свою власть, обесценившись до размеров вечности. С приходом Арранза в комнате — и без того не жаркой — холодно стало невыносимо, словно с собой он принес весь свой холод, который волнами расходился от него каждый раз, когда мы пересекались. Не в силах вырваться, я мгновенно переключил все свои эмоции на Арранза, начав винить его во всем, что со мной происходило. Так было куда проще.
Мне отчаянно, до дрожи хотелось его сломать, причинить такую же боль, какую чувствовал я или даже больше, чтобы он не смог больше встать, не смог пошевелиться. Не в силах выносить его спокойный взгляд, я почти мечтал увидеть момент, когда остекленеют его глаза. Я хотел окрасить алым темноту, смотреть, как капля за каплей его покидает жизнь. Порой я его по-настоящему ненавидел, хотя на самом деле знал, что у меня не было на это причин, но растекавшаяся по венам жгучая — раскаленная — ненависть, пусть и отравляла меня, но вместе с тем давала мне силы сохранить хоть крупицы разума. Я уже не помнил, когда я последний раз чувствовал себя настолько живым.
Ничто не вечно, и все мои эмоции и чувства однажды просто схлынули, медленно растворяясь в тенях и полумраке, так же, как понемногу растворялся в них и я. Момент, когда Арранз исчез, я по какой-то невероятной причине или не заметил, или забыл, а с его отсутствием становилось чем дальше, тем сложнее использовать злость на него в качестве якоря. Я изо всех сил старался не зацикливаться на боли, на морозе, идущем по коже, на давящем ощущении запертости — пусть, уходя, дверь Арранз так и не закрыл, подарив иллюзию свободы, мы оба знали, что уйти я не могу, — на оглушающей тишине, сводящей с ума. Вместо этого я пытался сосредоточиться на своих воспоминаниях — хороших воспоминаниях, а не на том кошмаре, который я пережил с чьей-то легкой руки, — но чем дольше я здесь находился, тем сложнее и сложнее это становилось.
Потом я начал по-своему привыкать к своему подвешенному состоянию, все мое существование становилось незначительным, неважным. Память тускнела: сперва забывались какие-то мелочи, затем стирались вещи посущественнее, пока я больше не мог сказать наверняка ни кто я, ни как здесь оказался, словно вся моя жизнь прошла в этой камере, а лоскутки воспоминаний были лишь не более плода моего воображения.
Я остался один на один с всеобъемлющим одиночеством и кромешной темнотой — я не заметил, когда же факелы потухли: сначала один, затем второй, — с единственным желанием, чтобы все это наконец прекратилось. Плевать как, лишь бы все кончилось. Я хотел этого настолько сильно, как и за всю свою жизнь не хотел ничего больше, и тем удивительнее было однажды ощутить чье-то присутствие вновь. Я почти ничего не мог рассмотреть, только чей-то смазанный силуэт и ослепительную белизну волос, мазнувших меня по лицу, когда этот кто-то склонился, чтобы освободить мои руки. Изо всех сил силился разглядеть хоть немного больше, но глаза закрывались против моей воли, и все, что в итоге осталось — это тепло моего неожиданного освободителя и желанный покой.
— Ты мое спасение, — я столько всего пытался сказать, но слова давались с большим трудом, а голос звучал слишком слабо, едва ли громче шепота.
— Не думаю, что это соответствует действительности, — мягко проговорил он.
— Но… я не понимаю, — с третьей попытки мне все же удалось растерянно прохрипеть.
— Тебе и не нужно.
Ласковые и невесомые прикосновения приносили облегчение, наконец, я больше не чувствовал промораживающего до костей холода, ставшего моим верным спутником. Я обнял своего спасителя, но тот почему-то дернулся так, словно его ударили. Память начала понемногу возвращаться, а вместе с ней накатывало бесконтрольное желание спать. Борясь с сонливостью, я глубоко вдыхал легкий аромат трав и едва различимо даже для меня выдохнул:
— Сильен…
Кто еще это мог быть, верно? Только с ним возможно такое чувство тепла, безопасности и защищенности. Последнее, что я помнил перед тем, как погрузиться в сон, — крепко, почти до боли сжимающие меня руки и невеселый смех, отдающий горечью на языке.
Страница 25 из 127
