И разразилась гроза…

— Огромное спасибо. Так греет душу, когда являешься для кого-то проблемой.

Он замолкает, думая о том, где окажется через несколько месяцев, и ему так жаль себя, что он мог бы расплакаться, но он не предоставит ей такого удовольствия.

— По крайней мере эта мысль не станет пищей для дементоров.

— А как насчет Невилла? — вырывается у нее. — Потому что, откровенно говоря, твоя техника указывает на то, что у тебя была практика с мужчиной. А он мой друг…

Только гриффиндорцы способны на такое извращение — выдавать ревность за благородное негодование во имя друга. Гребаная лицемерка. А ведь он потерял и это тоже, не так ли? Лонгботтом больше никогда не заговорит с ним, если только этого не потребуют его обязанности ментора. Драко не понимает, как столько всего могло пойти прахом лишь за двадцать четыре часа.

— Твой друг. Ты, блять, так беспристрастна, а? Ты просто хочешь защитить его от грязных типов вроде меня. Именно поэтому ты целый час трахалась с ним до потери пульса и стонала: «О, Невилл!»

Она вздрагивает. Он играет грязно и знает это. Через минуту или две все будет кончено, так какая разница? Если все сейчас высказать, хуже уже не будет, он по-любому потерял их обоих.

— Только это был не он, это был я! И я видел, как ты была разочарована, когда действие оборотки закончилось и на его месте снова оказался презренный Малфой.

Он прямо чувствует, как натягивается кожа на лице, когда бросает на нее полный ярости взгляд. Пожалуйста, только бы не покатились слезы. Нападать гораздо легче, и будь она проклята, если сможет на это ответить. И кто, к чертям, эта Тонкс? Потому что фамилия ведь знакомая…

Ее глаза мечут молнии, и она орет:

— Вы, выродки, не помните, а? Стерли человека с семейного гобелена, и нет его! Стерли с лица земли и, блять, забыли имя!

— Как ты меня назвала, Грейнджер?

— Да, ладно, Малфой, почему бы и тебе не назвать меня так, как ты все время это делаешь в мыслях? Думаешь, я не вижу, как ты каждый раз чуть не проговариваешься? Можно подумать, я не знаю, что все твои хотели моей смерти! Можно подумать, что я когда-нибудь смогу это забыть!

Это не привело ни к чему хорошему, не так ли? Не его вина, что его воспитывали с этим словом, и сказать по правде, он многие годы не гнушался использовать его в качестве оружия. Драко кусает губы, чувствуя, как внутри него все леденеет. Он глядит на нее волком. Все кончено. И он ничего не может поделать. И лучше ее не провоцировать, потому что у нее есть палочка, а у него нет. Пусть он и взял ее с собой, вряд ли слабый Люмос поможет против того, чем она может запустить в него.

Она закрывает глаза и делает вдох, прежде чем заговорить снова.

— Прости, Малфой. Я не должна была этого говорить.

Что ж, это беспрецедентно. Он никогда бы не ожидал от Грейнджер, что она хоть в чем-либо может признать свою неправоту.

— Я не должна была обзывать тебя выродком. Я даже не верю, что статус крови имеет значение. И я сама просила тебя покончить с оскорблениями.

Затем следует еще одна пауза, и она добавляет:

— И я не должна была тебя упрекать.

А потом совсем тихо, почти нежно, она произносит:

— И я прошу прощения за то, что назвала тебя чужим именем. Это непростительно.

Потом она смотрит на него и подтверждает его догадку:

— Тонкс была твоей кузиной. Той, что вышла замуж за Ремуса Люпина. Той, которую убила Беллатрикс.

В ее глазах слезы.

— Знаешь, мы ведь с ней никогда не… Она даже не была моей любовницей при жизни. Не думаю, что она вообще знала о моих чувствах. А если бы и знала, я была просто маленькой девочкой с детской влюбленностью.

Он облизывает губы и сглатывает. Почему-то от того, что она использовала его, чтобы воскресить потерянную любовь, еще больнее.

— Это как у тебя с той девушкой на портрете.

Она смотрит на него, чуть улыбаясь, как если бы и правда перед ней было что-то приятное.

— С Эмили.

Пауза, а потом она добавляет:

— И я прошу прощения за то, что обращалась с тобой лучше, когда ты был Невиллом.

Он смотрит на нее. Почему бы не высказать вслух то, что и так всем известно?

— Ты влюблена в Невилла.

Невероятно, но вид у нее ошеломленный. Сейчас ее лицо — это абсолютно правдивое зеркало, отражающее каждую ее мысль. Невозможно быть настолько тупым, чтобы этого не понять. Если кому-то в этом мире отчаянно необходимо поучиться оклюменции, то это Грейнджер.

— Я бы и без оборотки узнал, — с легким раздражением говорит он: — Я же вижу, как ты на него смотришь. Могу поклясться, что это видят все. Должно быть, даже Поттер что-то заподозрил.

Она выглядит пришиблено, словно ждет удара. Было бы так легко сказать ей, что Лонгботтому она не нравится, только она от него чего-то подобного и ожидает. И она довольно скоро выяснит противоположное, потому что несложно догадаться, что не сегодня-завтра Лонгботтом ей признается. Раз теперь его маленький грязный секретик наконец перестал стоять на пути.