Иней

Коля, превозмогая боль, с трудом шевеля распухшим языком, выдыхая из лёгких кузнечный жар, продолжал рассказ. Боль и пламя, заживо поглощавшие его, слабели при этом, пока не исчезли вовсе. Он заметил, как его, обгоревшие почти до костей руки, постепенно, по мере его рассказа, начинают обрастать плотью. Огонь, полыхающий за окном и крики, стихли. Коля рассказывал всё, как было. Наконец, он дошёл до самой тяжёлой части своего рассказа. Вдруг, в этот самый момент, раколицый дёрнулся всем телом — его мощная спина, облачённая в дублёнку, распрямилась и подскочила вверх. Машина качнулась, словно на ходу под колёса попала большая яма. Пушечным выстрелом из него вырвался смех. Это произошло настолько неожиданно, что от испуга Коля вздрогнул сам, и на некоторое время замолчал. Он должен был договорить — иначе, выхода из этой «Волги», для него не было — ему пришлось бы гореть вечно. Никто ему не говорил об этом — но само его нутро доносило до него эту твёрдую мысль. Продолжив свой рассказ, Коля повышал голос, стараясь перекричать грохочущий пушечный смех. Его история была платой за дальнейшую жизнь. Быть может, лучше было промолчать, и погибнуть, — умереть в муках, в каких умирала Юля, а потом ещё, мучиться вечность. А ещё лучше, было бы тогда остаться в машине, остаться рядом с ней, и разделить с ней страшную участь на двоих. Но все же, история была уже рассказана, и по прошествии минут десяти, отсмеявшись все-таки, мужик сказал:

— Молодец, рассмешил, по гроб жизни буду помнить тебя! — выдохнул он, уже человеческим голосом, выделив слово «гроб».

От всего этого, Коле было тошно настолько, что желудок сжался, и вытолкнул через рот кислую жидкость. Его рвало желчью. Рвота стекала по спинке переднего сидения на пол. Мужик, увидев это, рассмеялся вновь. Коля чувствовал себя таким же, как это сидение, стоявшее перед ним. Он чувствовал себя оплеванным, униженным, раздавленным. Его душа, — которая всегда была похожа на детскую раскраску, разрисованную разными цветами пережитых событий и испытанных чувств, — сейчас была загажена чёрной кляксой пролившихся чернил. Стало не то чтобы холодно, но зябко, и Коля быстро натянул свитер, и одел куртку. Некоторое время прошло в тишине — хотя, само понятие «время» сейчас потеряло всякую упорядоченность, мерность. С того момента, как он очнулся в этой машине, прошла человеческая жизнь, или даже две жизни. Теперь уже точно перед ним снова сидел простой, вроде бы, водитель. Страх, который небывалым ураганом бушевал в душе Коли, неожиданно исчез, и странно, — но Коля начал испытывать к этому водителю, чувство, какое может испытывать сильный человек, к человеку слабому, падшему. Всё вокруг теперь было точно таким же, каким было, когда Коля только очнулся здесь, в этой машине.

Этот небритый мужик, восседающий на водительском сидении, сейчас раздражал Колю. Раздражала его неряшливо торчащая из-за отворотов затёртой кожаной дублёнки, кофта с оленем. Раздражала такая же архаичная, ондатровая шапка с проплешинами. Раздражала потёртость на потолке. Раздражала и эта недельная щетина — ведь мог бы побриться, — сам Николай брился каждое утро, несмотря ни на что: — ни болезнь, ни похмелье, не могли бы поставить ему в этом деле преграду. Он снова посмотрел на часы — минутная стрелка не сдвинулась с места. «03:30». Всё раздражало в этом человеке, в этой машине, даже эти дурацкие часы, которые тикают, но не ходят. Лишь два чёрных угля, глубоко спрятавшихся в рачьих глазах, иногда опасно поблёскивали бритвенным блеском, при свете лампы.