Иней

От некоторых песен, — особенно от тех, которые были самыми любимыми раньше, — до тошноты выворачивало нутро. Он попробовал настроить радио. Пыльные динамики, с вмятыми и ржавыми защитными сетками, выплёвывали из монотонного шипения людские голоса: на одной волне о чём-то спокойно разговаривали два человека, на другой играла старая, тоскливая музыка, от которой становилось душно. Снова шипение. Поймал волну — сквозь какой-то сумбурный шум, доносились искажённые помехами до хрипоты, голоса, которые говорили на английском. Спорщики разговаривали на повышенных тонах, оживлённо дискутируя друг с другом. Водитель, не понимая языка, прислушался к одним лишь интонациям — люди пытались достигнуть какого-то паритета, в чём-то… зачем? Неужели им плохо живётся? Неужели мало того, что есть? Неужели нельзя просто жить — без споров, без ругани, без ненависти? Таким бессмысленным и глупым показался этот дурацкий спор, который велся на английском, — или ещё на каком-то, незнакомом языке. Да какая разница, на каком? — все равно, слушать эти чужие голоса, далекие от насущных проблем и тревог, не было никакого желания. Хотелось услышать какую-то необычную музыку, новую песню, или ещё что-нибудь созвучное с тем, что томилось сейчас в груди. Хотелось услышать выраженные и сформированные, озвученные, — те сильные чувства, коктейль которых перемешивался сейчас в его душе. Эти чувства, накапливались в нём постепенно, накапливались словно снег, на склоне горы, который рано или поздно, достигнув критической массы, лавиной слетит вниз. На склоне горы… на склоне той Горы…

Прошлое

Николай Иванович, не любил вспоминать былое, и относился к тем немногочисленным людям, прошлое которых для окружающих — тайна. На расспросы, он всегда отвечал обтекаемо, с явной неохотой, по возможности односложно, бывало, и грубо, — это и стало причиной того, что он был нелюдим, друзей у него не было. Были лишь знакомые, соседи, для которых неожиданное появление Николая в городе, ничего не меняло.

У Коли была семья: жена, — правда, брак был гражданский, — и было двое детей, которых он искренне любил. Семья появилась у него не сразу. Когда он только оказался в этом городе, у него не было ничего и никого. Он появился, казалось, совсем ниоткуда. Снимал квартиру в старом, пятиэтажном доме, где-то работал. Ни с кем не общался, с работы всегда приходил в одно и то же время. Пьяным на глаза никогда не попадался, жил тихо, соседей не беспокоил. Через несколько лет, тихой и незаметной жизни, он съехал с квартиры, и переехал в частный дом, к одинокой девушке. Потом появились дети. Вот, пожалуй, и всё, что могли сказать о Коле, знавшие его люди. На самом деле, Николаю было что о себе рассказать.

До переезда, он жил в деревне, вместе со своей семьёй, — с отцом и матерью. Он тогда был ещё подростком, совсем не похожим на себя взрослого. Это был весёлый мальчик, разговорчивый, доброжелательный и вежливый. Он любил машины, технику, любил делать то, что делать было запрещено, был хулиганом, притом, получавшим хорошие оценки в школе; любил рыбачить с пацанами на речке, и ходить на охоту с отцом; любил гулять до темноты, и слушать страшные истории, которые бывало, рассказывала мама перед сном. Маленький Коля любил всё, что его окружало — но больше всего, он любил её. Несмотря на свой юный возраст, он был безумно влюблён в девочку из соседнего посёлка, который находился в двадцати километрах от деревни. Коля часто к ней бегал, несмотря на запреты родителей. Если идти через лес, напрямик, то дорога сокращалась с двадцати, до восьми километров. Когда родители подарили ему потрепанный велосипед — то он стал ездить к своей королеве на нем, и ездил часто, почти каждый день. Менялись времена, шли годы. Велосипед сменился мотороллером, а тот, в свою очередь, уступил место мотоциклу. Вернувшись из армии, Коля купил себе машину, деньги на которую копила вся семья. Техника менялась — менялась и жизнь, но неизменной в ней оставалась любовь к девушке, которую звали Юля. Были дискотеки, танцы, были ссоры, расставания — но были они всегда не долгими. Частыми для Коли были драки за углом «Дома культуры», в котором проводились по выходным, танцы. Для того чтобы разъярить Колю, достаточно было косо взглянуть на его Юлю. Тогда тот зверел, свирепел, начинал по-звериному рычать от переполнявшей его злости — за что и получил прозвище «Медведь». Но называли его Медведем по-доброму. Завистливо поглядывали на дружную неразлучную пару сверстники — но и зависть эта не была «чёрной». Девушки, собираясь вместе, вздыхая, говорили: «где бы найти себе такого Медведя?» Примерно тоже, относительно Юли, говорили и местные ребята. Делалось это всегда крайне осторожно, поскольку проронённое по неосторожности обидное слово, могло долететь до Коли.