Петр Сергеевич Никольский потянулся, преодолевая приятную ломоту — результат традиционной пятничной попойки с Себастианом Нкомо — сотрудником центра, которого он забрал к себе после смерти президента. Сёба, как его окрестила любимая дочурка великодержавного покойника, отирался вокруг Николаича со дня падения с моста до окончательной отправки в мир иной. Старик за что-то любил этого проклятого гонца из Пизы наоборот (Сёба, вообще-то, из Ганы). И даже дал ему русский паспорт и право проживания в столице, несмотря на скрежет зубовный царских постеничих Барсука и Коржика.
6 мин, 11 сек 11813
Сегодня Петр Сергеевич решил не просыпаться. Рано еще совсем. За окошком его дачи на Пахре заорал петух придурошного Золотухина. «И какого черта он тут поселился, — плотнее закрывая веки подумал главный врач Кремлевки про своего соседа, — и, главное, на черта сдался ему этот шантеклер, когда сам он воет под тальянку, хоть вешайся».
Никольский пролежал еще часок в полудреме, мысленно хваля прогресс в очистке спиртосодержащих жидкостей. Голова не болела совсем. Ну, ни капельки. Такая приятная пустота, как будто мозги выпотрошены и отмокают в ванне, где-то рядом с телом. Кино же воспоминаний о вчерашней попойке шло рывками. Словно кто-то, назло любителям голых писек, повырезал самые интересные кадры. Начинали-то в Метрополе. Потом какие-то девки. Сёба, по обыкновению, купил сразу троих, чтобы одну подарить шефу. Потом бесконечные коридоры знаменитого отеля в поисках заготовленного номера.
«Вот же идиоты строили тогда!»
Что-то смутное, но не законченное, несмотря на все усилия Кати.
«Или Лены. Или нет! Ха! Все помню! Лена была с Сёбой. Это Тамара. Дрянь девка! Да и вообще, молодежь. Ничего не могут. Ни руками, ни чем. Компьютеры им подавай, а как до»…
«Надо бы проснуться», — подумал Никольский, услышав голос Нади, Надежды Михайловны, негромко жалующейся на что-то.
Глаза не открывались.
«Что-то не то. Я сплю дома в одежде. И Надя меня не раздела! Ну и что, что пьяный. Вот же старуха проклятая, всё ей не хватает? Ведь чего только нет у нее. Может же, если захочет, в Париж за хлебом ездить, а все ей мало!»
Красный блик через закрытые веки больно ударил по глазам. Три тени, поочередно перекрывая свет, вошли в комнату, неся какие-то яркие предметы.
Сёба вызвал скорую прямо в Метрополь, — услышал он голос жены. Но уже было поздно. Когда привезли в центр, он уже был мертв больше часа. Дефибриллятор сломался. Тогда сделали прямой массаж сердца, но ничего не помогло.
Да уж, — это уже Золотухин, — никогда не знаешь, где прихватит косая.
Не косая, а с косой, — узнал Никольский акцент Сёбы. — Он не ожил. Даже яд скорпиона не действовал.
Драматическая пауза. Никольский почувствовал, как двое остальных обернулись к Сёбе, а потом все трое повернулись в его, Никольского, сторону. Что-то горячее обожгло лоб.
Сёба, осторожней со свечками. Смотрите, капнули прямо на Петра Сергеича!
«Это же они обо мне. Да я не мертвый! Я живой-невредимый! Просто с похмелья! Главному врачу тоже можно напиться! Сейчас я закричу! Ой, голоса нет!»
Никольский попробовал пошевелить руками, но быстро понял, что они связаны на груди. Тем временем пауза закончилась:
Какой яд, Сёба? — опомнился Золотухин, — ты что такое несешь?
Ну, когда он умер, я попытался его оживить. Я это умею — он знает!
Кто знает?
Петр Сергеевич!
Что он знает? Он же мертвый…
Ну, он знал. У него же была полностью разбита голова. Мозги лежали на ступеньках. Санитар скорой даже на них поскользнулся.
Надя взвизгнула по-поросячьи и шумно выбежала из комнаты.
Заткнись, черный дурак! — прокричала она из кухни.
Какие мозги? — вмешался Золотухин, — ему что, массаж сердца делали, когда он был без головы?
Что мозги вылетели, никто, кроме меня, не понял.
Послышались шаги, и Надя вернулась в зал.
Прекрати свою чушь. Ты убил его. Ты водил его к девкам. И там он принял смерть свою, не в силах перенести собственной измены…
«Каким девкам? К гулящим, что ли? Ну и Надя, дочь попа, вечно как скажет по-тургеневски! Да никого он не убил. Сейчас, сейчас я встану. Вот уже руки задвигались, сейчас глаза открою. О, что такое? Что-то положили сверху на веки. Нет — это клей. Они мне глаза заклеили! Копрофаги! Я их всех кормил всю свою жизнь»…
Дверной звонок заставил вздрогнуть. Никольский почувствовал что-то вроде толчка. Входная дверь открылась, потянуло сквозняком. Глухие удары и голоса издалека сменились кряхтением работяг. Понизу понесло гадостной вонью давно немытого тела.
Ну вот. Примите, — прокуренные и пропитые голоса добавили красок к зловонию.
Что-то стукнуло прямо около головы. Зашуршала бумага, щелкнул затвор шариковой ручки. Звук открываемого кошелька и пересчитываемых пятисоток.
А выносить-то вы будете? — обращение к работяге.
Да ведь рано еще. Когда быть то?
В час приедет катафалк. Чтобы оба были.
Оба, матушка, маловато. Нужно вчетвером. Вона, туша какая. Да и гроб ваш тут дубовый.
Короче, сколько надо? — это уже вмешался Сёба.
Мужики отпрянули к стене, уронив ими же принесенные венки.
От тебя, батюшка, нам ничего не надо. Мы и так придем, — и, после паузы, — а где это вы так по-русски то научились? Не с Кубы ли?
Идите, идите, потом…
Дверь хлопнула. Надя присела на стул где-то рядом. Никольский узнал духи. Она положила руку ему на лоб. Почувствовал знакомые пальцы. Надя резко оторвала руку.
Валерий, — он теплый. Он — теплый, — повторила она, — потрогайте сами!
Не может быть, Надежда Михайловна, это тепло от свечи. Он уж больше чем два дня как мертвый.
Тихий шум платья, легкий всхип.
Валера, не сейчас!
Никольский пролежал еще часок в полудреме, мысленно хваля прогресс в очистке спиртосодержащих жидкостей. Голова не болела совсем. Ну, ни капельки. Такая приятная пустота, как будто мозги выпотрошены и отмокают в ванне, где-то рядом с телом. Кино же воспоминаний о вчерашней попойке шло рывками. Словно кто-то, назло любителям голых писек, повырезал самые интересные кадры. Начинали-то в Метрополе. Потом какие-то девки. Сёба, по обыкновению, купил сразу троих, чтобы одну подарить шефу. Потом бесконечные коридоры знаменитого отеля в поисках заготовленного номера.
«Вот же идиоты строили тогда!»
Что-то смутное, но не законченное, несмотря на все усилия Кати.
«Или Лены. Или нет! Ха! Все помню! Лена была с Сёбой. Это Тамара. Дрянь девка! Да и вообще, молодежь. Ничего не могут. Ни руками, ни чем. Компьютеры им подавай, а как до»…
«Надо бы проснуться», — подумал Никольский, услышав голос Нади, Надежды Михайловны, негромко жалующейся на что-то.
Глаза не открывались.
«Что-то не то. Я сплю дома в одежде. И Надя меня не раздела! Ну и что, что пьяный. Вот же старуха проклятая, всё ей не хватает? Ведь чего только нет у нее. Может же, если захочет, в Париж за хлебом ездить, а все ей мало!»
Красный блик через закрытые веки больно ударил по глазам. Три тени, поочередно перекрывая свет, вошли в комнату, неся какие-то яркие предметы.
Сёба вызвал скорую прямо в Метрополь, — услышал он голос жены. Но уже было поздно. Когда привезли в центр, он уже был мертв больше часа. Дефибриллятор сломался. Тогда сделали прямой массаж сердца, но ничего не помогло.
Да уж, — это уже Золотухин, — никогда не знаешь, где прихватит косая.
Не косая, а с косой, — узнал Никольский акцент Сёбы. — Он не ожил. Даже яд скорпиона не действовал.
Драматическая пауза. Никольский почувствовал, как двое остальных обернулись к Сёбе, а потом все трое повернулись в его, Никольского, сторону. Что-то горячее обожгло лоб.
Сёба, осторожней со свечками. Смотрите, капнули прямо на Петра Сергеича!
«Это же они обо мне. Да я не мертвый! Я живой-невредимый! Просто с похмелья! Главному врачу тоже можно напиться! Сейчас я закричу! Ой, голоса нет!»
Никольский попробовал пошевелить руками, но быстро понял, что они связаны на груди. Тем временем пауза закончилась:
Какой яд, Сёба? — опомнился Золотухин, — ты что такое несешь?
Ну, когда он умер, я попытался его оживить. Я это умею — он знает!
Кто знает?
Петр Сергеевич!
Что он знает? Он же мертвый…
Ну, он знал. У него же была полностью разбита голова. Мозги лежали на ступеньках. Санитар скорой даже на них поскользнулся.
Надя взвизгнула по-поросячьи и шумно выбежала из комнаты.
Заткнись, черный дурак! — прокричала она из кухни.
Какие мозги? — вмешался Золотухин, — ему что, массаж сердца делали, когда он был без головы?
Что мозги вылетели, никто, кроме меня, не понял.
Послышались шаги, и Надя вернулась в зал.
Прекрати свою чушь. Ты убил его. Ты водил его к девкам. И там он принял смерть свою, не в силах перенести собственной измены…
«Каким девкам? К гулящим, что ли? Ну и Надя, дочь попа, вечно как скажет по-тургеневски! Да никого он не убил. Сейчас, сейчас я встану. Вот уже руки задвигались, сейчас глаза открою. О, что такое? Что-то положили сверху на веки. Нет — это клей. Они мне глаза заклеили! Копрофаги! Я их всех кормил всю свою жизнь»…
Дверной звонок заставил вздрогнуть. Никольский почувствовал что-то вроде толчка. Входная дверь открылась, потянуло сквозняком. Глухие удары и голоса издалека сменились кряхтением работяг. Понизу понесло гадостной вонью давно немытого тела.
Ну вот. Примите, — прокуренные и пропитые голоса добавили красок к зловонию.
Что-то стукнуло прямо около головы. Зашуршала бумага, щелкнул затвор шариковой ручки. Звук открываемого кошелька и пересчитываемых пятисоток.
А выносить-то вы будете? — обращение к работяге.
Да ведь рано еще. Когда быть то?
В час приедет катафалк. Чтобы оба были.
Оба, матушка, маловато. Нужно вчетвером. Вона, туша какая. Да и гроб ваш тут дубовый.
Короче, сколько надо? — это уже вмешался Сёба.
Мужики отпрянули к стене, уронив ими же принесенные венки.
От тебя, батюшка, нам ничего не надо. Мы и так придем, — и, после паузы, — а где это вы так по-русски то научились? Не с Кубы ли?
Идите, идите, потом…
Дверь хлопнула. Надя присела на стул где-то рядом. Никольский узнал духи. Она положила руку ему на лоб. Почувствовал знакомые пальцы. Надя резко оторвала руку.
Валерий, — он теплый. Он — теплый, — повторила она, — потрогайте сами!
Не может быть, Надежда Михайловна, это тепло от свечи. Он уж больше чем два дня как мертвый.
Тихий шум платья, легкий всхип.
Валера, не сейчас!
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 1 из 2
