Когда ангелы плачут — небо становится ближе. Оно плачет вместе с ними, и в лужах отражаются растрепанные крылья этих несчастных созданий. Я знаю точно, я видел все сам. Также как видел отражение бури в ее глазах. Первое касание страсти всегда неожиданно, когда молнии освещают темное небо, хочется забиться в угол и завывать в ожидании своей участи…
298 мин, 7 сек 19207
— Я конечно готов оказать всяческое содействие. Милочка, вы можете рассчитывать на мою помощь. Думаю, мы справимся со всеми вашими проблемами. Должны справиться, черт подери!
Анна вздрогнула, услышав тихий скрип. Доктор Бо, смотрел на нее, машинально царапая кончиком скальпеля, прямоугольный кусок стекла, заменяющий столешницу.
— И поверьте, я сделаю все возможное и невозможное, чтобы навести порядок в вашей очаровательной головке.
В подтверждение своих слов, доктор Бо привстал, сжимая в руке старый, с пятнами ржавчины (так хорошо ей знакомый) скальпель. Она пыталась кричать, но судороги сжали грудь, рождая истерический визг.
— Ну, ну — укоризненно покачал головой Бо, — мы же договорились, что желание исцелиться, должно исходить исключительно от пациента.
(Я вылечу твою очаровательную головку детка, правда мне придется заглянуть в нее, не так ли? Как же еще можно точно и быстро поставить правильный диагноз?)
Анна попыталась оттолкнуться от стола, но с ужасом почувствовала, что не может пошевелить ни руками, ни ногами. Страх сковал тело, заставляя сжиматься внутренности. Дикий, первозданный страх — рудимент, оставшийся от далеких предков. Мир сжался до размеров горошины, до маленького отблеска хромированной поверхности скальпеля.
(Страх и смерть)
Серый осенний вечер, несущий забвение.
(Страх и осень)
Холодный дождь, оставляющий на окне серые полосы.
(Страх и ужасссс… )
Доктор наклонился над ней, всматриваясь в лицо, впитывая, всасывая ее страх. Аккуратно стриженая бородка. Сутулая фигура. Добрые глаза. Белый халат, пенсне и скальпель — костюм-тройка всякого уважающего себя доктора. Бурые пятна портили белизну халата (хотелось бы верить, что эти пятна, следы от пролитого кетчупа или малинового джема, но мы ведь знаем, мы-то знаем, что это за пятна, правда, детка?)
Анна почувствовала, что еще немного, и ее слабый разум откажется воспринимать окружающий мир. Реальность сдвинулась, пытаясь просочиться через сито угасающего сознания, чтобы стечь на дно глубокого колодца, и остаться там грязными лужами, отражающими остатки несчастной души. Забытой. Раздавленной.
(Чаззет, чиззет, чеззет… )
Крик родился слишком поздно. Поздно!
Первый разрез пришелся чуть ниже подбородка. Острое лезвие легко разрезало больничную пижаму. Сверху вниз. Полы пижамы разошлись, выпуская наружу упругие груди. Доктор удовлетворенно хмыкнул и взмахнул рукой. Багровая линия прошла от шеи, соединяя кровавым ручейком пупок и ложбинку между грудей.
— И мы вылечим тебя!
Доктор пританцовывал на месте, срывая с нее остатки одежды. Пропитавшиеся кровью лохмотья были отброшены прочь.
— Все для тебя, моя родная…
Еще разрез. Кровь хлынула густыми потоками, стекая по дрожащему комку плоти.
(Освобождение, осязание смерти)
— Окончательное выздоровление…
Крик перешел в хрип. Анна открыла глаза, и увидела профессора Марфина, который что-то записывал в тетрадь.
— … будет зависеть только от вашего желания пойти навстречу. И думаю, дальнейшее лечение благотворно скажется на вашем состоянии…
Доктор удивленно приподнял брови.
— Что-то не так? Вам плохо?
(Вам требуется лечение, не так ли?)
— Я… не… — Анна шевельнулась, сбрасывая оковы полудремы. Слезы стоявшие в глазах мешали рассмотреть Марфина. Нелепая фигура доктора размылась, стекая солеными каплями по щекам.
— Все в порядке, доктор — выдохнула она, приходя в себя — просто немного болит голова…
(Просто сон просочился в явь, накрывая с головой, впуская доктора… )
Марфин испытующе посмотрел на пациентку, и кивнул санитару, который все это время молча стоял сзади.
— Уведите больную…
2.
Коридор растянулся на столетия, скрываясь где-то вдали, обрываясь в темноте. Чуковски шел по коридору, от скуки насвистывая модный мотивчик, который прилепился к мыслям, отвлекая от работы.
(Хей-хо, хей-хо, а парень этот — я… Хей-хо, хей-хо, а парень этот… )
Чуковски любил свою работу. Особенно, когда выдавалась ночная смена. Днем, все было не так — крики, стоны. Да и отношения с Марфином оставляли желать лучшего. Под пристальным взглядом доктора, Чуковски чувствовал себя неуютно. Казалось, блеклые глаза Марфина запускали тонкие, невесомые щупальца, в череп санитара, чтобы извлечь оттуда все самое нужное, сокровенное. Иногда, Чуковски подумывал, что доктору известно все о его ночных шалостях.
(Уж будь, уверен, малыш, будь, уверен — Марфин знает все… Или почти все… )
Меньше всего на свете Чуковски желал, попасться в руки доктора. Кто, как ни Чуковски, знал, что твориться за огромными, резными дверями палат. Но и перестать делать то, что он делал, Чуковски не мог. Это было выше его сил.
Но зато он любил свою работу. Чуковски остановился, поглаживая висящую на боку дубинку. Марфин мог быть спокоен, пока Чуковски на своем месте, никто не нарушит заведенный порядок.
Анна вздрогнула, услышав тихий скрип. Доктор Бо, смотрел на нее, машинально царапая кончиком скальпеля, прямоугольный кусок стекла, заменяющий столешницу.
— И поверьте, я сделаю все возможное и невозможное, чтобы навести порядок в вашей очаровательной головке.
В подтверждение своих слов, доктор Бо привстал, сжимая в руке старый, с пятнами ржавчины (так хорошо ей знакомый) скальпель. Она пыталась кричать, но судороги сжали грудь, рождая истерический визг.
— Ну, ну — укоризненно покачал головой Бо, — мы же договорились, что желание исцелиться, должно исходить исключительно от пациента.
(Я вылечу твою очаровательную головку детка, правда мне придется заглянуть в нее, не так ли? Как же еще можно точно и быстро поставить правильный диагноз?)
Анна попыталась оттолкнуться от стола, но с ужасом почувствовала, что не может пошевелить ни руками, ни ногами. Страх сковал тело, заставляя сжиматься внутренности. Дикий, первозданный страх — рудимент, оставшийся от далеких предков. Мир сжался до размеров горошины, до маленького отблеска хромированной поверхности скальпеля.
(Страх и смерть)
Серый осенний вечер, несущий забвение.
(Страх и осень)
Холодный дождь, оставляющий на окне серые полосы.
(Страх и ужасссс… )
Доктор наклонился над ней, всматриваясь в лицо, впитывая, всасывая ее страх. Аккуратно стриженая бородка. Сутулая фигура. Добрые глаза. Белый халат, пенсне и скальпель — костюм-тройка всякого уважающего себя доктора. Бурые пятна портили белизну халата (хотелось бы верить, что эти пятна, следы от пролитого кетчупа или малинового джема, но мы ведь знаем, мы-то знаем, что это за пятна, правда, детка?)
Анна почувствовала, что еще немного, и ее слабый разум откажется воспринимать окружающий мир. Реальность сдвинулась, пытаясь просочиться через сито угасающего сознания, чтобы стечь на дно глубокого колодца, и остаться там грязными лужами, отражающими остатки несчастной души. Забытой. Раздавленной.
(Чаззет, чиззет, чеззет… )
Крик родился слишком поздно. Поздно!
Первый разрез пришелся чуть ниже подбородка. Острое лезвие легко разрезало больничную пижаму. Сверху вниз. Полы пижамы разошлись, выпуская наружу упругие груди. Доктор удовлетворенно хмыкнул и взмахнул рукой. Багровая линия прошла от шеи, соединяя кровавым ручейком пупок и ложбинку между грудей.
— И мы вылечим тебя!
Доктор пританцовывал на месте, срывая с нее остатки одежды. Пропитавшиеся кровью лохмотья были отброшены прочь.
— Все для тебя, моя родная…
Еще разрез. Кровь хлынула густыми потоками, стекая по дрожащему комку плоти.
(Освобождение, осязание смерти)
— Окончательное выздоровление…
Крик перешел в хрип. Анна открыла глаза, и увидела профессора Марфина, который что-то записывал в тетрадь.
— … будет зависеть только от вашего желания пойти навстречу. И думаю, дальнейшее лечение благотворно скажется на вашем состоянии…
Доктор удивленно приподнял брови.
— Что-то не так? Вам плохо?
(Вам требуется лечение, не так ли?)
— Я… не… — Анна шевельнулась, сбрасывая оковы полудремы. Слезы стоявшие в глазах мешали рассмотреть Марфина. Нелепая фигура доктора размылась, стекая солеными каплями по щекам.
— Все в порядке, доктор — выдохнула она, приходя в себя — просто немного болит голова…
(Просто сон просочился в явь, накрывая с головой, впуская доктора… )
Марфин испытующе посмотрел на пациентку, и кивнул санитару, который все это время молча стоял сзади.
— Уведите больную…
2.
Коридор растянулся на столетия, скрываясь где-то вдали, обрываясь в темноте. Чуковски шел по коридору, от скуки насвистывая модный мотивчик, который прилепился к мыслям, отвлекая от работы.
(Хей-хо, хей-хо, а парень этот — я… Хей-хо, хей-хо, а парень этот… )
Чуковски любил свою работу. Особенно, когда выдавалась ночная смена. Днем, все было не так — крики, стоны. Да и отношения с Марфином оставляли желать лучшего. Под пристальным взглядом доктора, Чуковски чувствовал себя неуютно. Казалось, блеклые глаза Марфина запускали тонкие, невесомые щупальца, в череп санитара, чтобы извлечь оттуда все самое нужное, сокровенное. Иногда, Чуковски подумывал, что доктору известно все о его ночных шалостях.
(Уж будь, уверен, малыш, будь, уверен — Марфин знает все… Или почти все… )
Меньше всего на свете Чуковски желал, попасться в руки доктора. Кто, как ни Чуковски, знал, что твориться за огромными, резными дверями палат. Но и перестать делать то, что он делал, Чуковски не мог. Это было выше его сил.
Но зато он любил свою работу. Чуковски остановился, поглаживая висящую на боку дубинку. Марфин мог быть спокоен, пока Чуковски на своем месте, никто не нарушит заведенный порядок.
Страница 34 из 86
