Когда ангелы плачут — небо становится ближе. Оно плачет вместе с ними, и в лужах отражаются растрепанные крылья этих несчастных созданий. Я знаю точно, я видел все сам. Также как видел отражение бури в ее глазах. Первое касание страсти всегда неожиданно, когда молнии освещают темное небо, хочется забиться в угол и завывать в ожидании своей участи…
298 мин, 7 сек 19208
Огромный, плечистый санитар, вызывал ужас у пациентов. Природа наградила Чуковски огромными бицепсами, взамен мозгов. Ай-кью Чуковски с трудом достигал девяносто. Но санитар меньше всего расстраивался из-за своих умственных способностей. Пока у него была дубинка, Чуковски называл ее палочка — выбивалочка, никто, (никто — слышите?) — не мог нарушить порядок!
Для Чуковски порядок ассоциировался с чем-то огромным, фундаментальным, но вместе с тем хрупким и неустойчивым. Подобное несоответствие немного раздражало санитара, но, поразмыслив на досуге, Чуковски решил не обращать внимание на досадный диссонанс, тем более, что в последнее время значительно прибавилось работы, да и Марфин весь какой-то не свой — ходит, словно призрак, наводя тоску своим тусклым взглядом.
С виду добродушный, иногда с тонкой ниточкой слюны на подбородке, Чуковски вызывал недоумение, у случайных посетителей лечебницы, но в случае происшествия санитар преображался. Лицо багровело, тяжелый подбородок отвисал, глаза Чуковски выпячивались, и горе тому больному, кто смел, вызвать гнев санитара.
(Хей-хо!)
Чуковски хмыкнул, и оставил дубинку в покое. У дубинки было еще одно предназначение, о котором (Чуковски очень надеялся на это!) не догадывался Марфин (соответственно второе название дубинки было палочка — втыкалочка). И, собственно, сегодня ночью, Чуковски собирался использовать дубинку во втором качестве, как делал это каждое ночное дежурство.
Безобразная улыбка растянула губы идиота. Чуковски улыбался, в радостном предвкушении.
Ночь накрыла стены старого здания. Странная дрема укутала мягким одеялом, словно пытаясь скрыть что-то от Чуковски. Непривычная тишина опустилась на лечебницу, заполнив коридоры мистическим ожиданием чуда.
(Или смерти — кому как повезет, старик)
Где-то внизу, на первом этаже напарник Чуковски — еврей Горман, так же двигался вдоль коридора, сосредоточенно посматривая в глазки, вделанные в двери палат. Чуковски не любил Гормана. Если на то пошло, Чуковски сам с удовольствием выполнял бы ту работу, которую приходилось делить с настырным евреем.
Настырный! — вот именно то слово, которым можно было охарактеризовать Гормана. Чуковски кивнул головой.
Настырный сукин сын!
Ладно, — к черту Гормана! У Чуковски сегодня ночью много работы! Особой работы.
Чуковски кивнул — да! Особой работы! И эту работу, уж поверьте, он сделает так же хорошо, как и основную работу. Так же хорошо, а может быть даже и лучше.
(Особая работа — особый подход… )
Санитар ускорил шаг, приближаясь к заветной двери.
Меньше всего его беспокоило то, что кто-нибудь застанет его за особой работой.
Горман, Чуковски знал это наверняка, после обхода своего этажа, направится в свою комнатушку, где будет смотреть «Тутси-фрутси», по маленькому, черно-белому телевизору, кончая при этом в штаны (маленький, еврейский ублюдок…
Кроме них в лечебнице оставались дежурная сестра, которая запиралась в манипуляционном кабинете, чтобы онанировать шприцом (уж поверьте Чуковски — он на этом собаку съел), и, конечно же, Марфин, который частенько ночевал в своем кабинете, (жена дока сбежала с заезжим метателем ножей — вот потеха-то!), непонятно чем, занимаясь наедине с собой (у Чуковски, конечно же, были кое-какие идеи на этот счет, но он предпочитал держать их при себе). Итого четыре человека — полная свобода действий. Именно из-за этой свободы Чуковски и любил ночные смены. Свобода и кое-что еще. Самое главное — соблюдать осторожность, не вызывая лишнего шума. Но сегодня Чуковски бояться было нечего. Все должно получиться как нельзя лучше.
Чуковски шел по коридору, погружаясь во тьму. В конце коридора, заканчивающегося небольшим, зарешеченным окном находились две двери. За той, что слева, скрывалась вторая лестница, ведущая на первый этаж, и дальше, в подвал (которой, впрочем, никто никогда не пользовался). Дверь справа скрывала за собой истинную цель санитара. Именно к ней сейчас спешил Чуковски, насвистывая от нетерпения.
При этом Чуковски не забывал о том, почему он находиться здесь — о работе. Цепкий глаз санитара выхватывал каждую мелочь. Все двери были надежно заперты (Чуковски лично убедился в этом), все лампочки в пыльных стеклянных шарах на потолке, заменяющих люстры, светились тусклым, дежурным светом. Все за исключением последней, висящей в конце коридора, куда так спешил санитар. Еще перед началом смены Чуковски заблаговременно выкрутил лампочку, и спрятал ее в комнатушке Гормана, чтобы потом, после смены (выполнив особую работу!), вкрутить назад. Лишний свет был ни к чему.
Двери плавно проплывали мимо, оставаясь позади, старый потрескавшийся линолеум, глушил звуки шагов. Все шло, как обычно. Чуковски спешил навстречу судьбе…
(Что-то будет, парень, что-то будет… Чеззет… )
Остановившись перед дверью, Чуковски от волнения облизал потрескавшиеся губы. Пора! Воровато оглянувшись, санитар достал связку ключей, висящую на поясе, рядом с палочкой-выбивалочкой.
Для Чуковски порядок ассоциировался с чем-то огромным, фундаментальным, но вместе с тем хрупким и неустойчивым. Подобное несоответствие немного раздражало санитара, но, поразмыслив на досуге, Чуковски решил не обращать внимание на досадный диссонанс, тем более, что в последнее время значительно прибавилось работы, да и Марфин весь какой-то не свой — ходит, словно призрак, наводя тоску своим тусклым взглядом.
С виду добродушный, иногда с тонкой ниточкой слюны на подбородке, Чуковски вызывал недоумение, у случайных посетителей лечебницы, но в случае происшествия санитар преображался. Лицо багровело, тяжелый подбородок отвисал, глаза Чуковски выпячивались, и горе тому больному, кто смел, вызвать гнев санитара.
(Хей-хо!)
Чуковски хмыкнул, и оставил дубинку в покое. У дубинки было еще одно предназначение, о котором (Чуковски очень надеялся на это!) не догадывался Марфин (соответственно второе название дубинки было палочка — втыкалочка). И, собственно, сегодня ночью, Чуковски собирался использовать дубинку во втором качестве, как делал это каждое ночное дежурство.
Безобразная улыбка растянула губы идиота. Чуковски улыбался, в радостном предвкушении.
Ночь накрыла стены старого здания. Странная дрема укутала мягким одеялом, словно пытаясь скрыть что-то от Чуковски. Непривычная тишина опустилась на лечебницу, заполнив коридоры мистическим ожиданием чуда.
(Или смерти — кому как повезет, старик)
Где-то внизу, на первом этаже напарник Чуковски — еврей Горман, так же двигался вдоль коридора, сосредоточенно посматривая в глазки, вделанные в двери палат. Чуковски не любил Гормана. Если на то пошло, Чуковски сам с удовольствием выполнял бы ту работу, которую приходилось делить с настырным евреем.
Настырный! — вот именно то слово, которым можно было охарактеризовать Гормана. Чуковски кивнул головой.
Настырный сукин сын!
Ладно, — к черту Гормана! У Чуковски сегодня ночью много работы! Особой работы.
Чуковски кивнул — да! Особой работы! И эту работу, уж поверьте, он сделает так же хорошо, как и основную работу. Так же хорошо, а может быть даже и лучше.
(Особая работа — особый подход… )
Санитар ускорил шаг, приближаясь к заветной двери.
Меньше всего его беспокоило то, что кто-нибудь застанет его за особой работой.
Горман, Чуковски знал это наверняка, после обхода своего этажа, направится в свою комнатушку, где будет смотреть «Тутси-фрутси», по маленькому, черно-белому телевизору, кончая при этом в штаны (маленький, еврейский ублюдок…
Кроме них в лечебнице оставались дежурная сестра, которая запиралась в манипуляционном кабинете, чтобы онанировать шприцом (уж поверьте Чуковски — он на этом собаку съел), и, конечно же, Марфин, который частенько ночевал в своем кабинете, (жена дока сбежала с заезжим метателем ножей — вот потеха-то!), непонятно чем, занимаясь наедине с собой (у Чуковски, конечно же, были кое-какие идеи на этот счет, но он предпочитал держать их при себе). Итого четыре человека — полная свобода действий. Именно из-за этой свободы Чуковски и любил ночные смены. Свобода и кое-что еще. Самое главное — соблюдать осторожность, не вызывая лишнего шума. Но сегодня Чуковски бояться было нечего. Все должно получиться как нельзя лучше.
Чуковски шел по коридору, погружаясь во тьму. В конце коридора, заканчивающегося небольшим, зарешеченным окном находились две двери. За той, что слева, скрывалась вторая лестница, ведущая на первый этаж, и дальше, в подвал (которой, впрочем, никто никогда не пользовался). Дверь справа скрывала за собой истинную цель санитара. Именно к ней сейчас спешил Чуковски, насвистывая от нетерпения.
При этом Чуковски не забывал о том, почему он находиться здесь — о работе. Цепкий глаз санитара выхватывал каждую мелочь. Все двери были надежно заперты (Чуковски лично убедился в этом), все лампочки в пыльных стеклянных шарах на потолке, заменяющих люстры, светились тусклым, дежурным светом. Все за исключением последней, висящей в конце коридора, куда так спешил санитар. Еще перед началом смены Чуковски заблаговременно выкрутил лампочку, и спрятал ее в комнатушке Гормана, чтобы потом, после смены (выполнив особую работу!), вкрутить назад. Лишний свет был ни к чему.
Двери плавно проплывали мимо, оставаясь позади, старый потрескавшийся линолеум, глушил звуки шагов. Все шло, как обычно. Чуковски спешил навстречу судьбе…
(Что-то будет, парень, что-то будет… Чеззет… )
Остановившись перед дверью, Чуковски от волнения облизал потрескавшиеся губы. Пора! Воровато оглянувшись, санитар достал связку ключей, висящую на поясе, рядом с палочкой-выбивалочкой.
Страница 35 из 86
