Когда ангелы плачут — небо становится ближе. Оно плачет вместе с ними, и в лужах отражаются растрепанные крылья этих несчастных созданий. Я знаю точно, я видел все сам. Также как видел отражение бури в ее глазах. Первое касание страсти всегда неожиданно, когда молнии освещают темное небо, хочется забиться в угол и завывать в ожидании своей участи…
298 мин, 7 сек 19209
Нужный ключ Чуковски давно уже пометил надфилем, оставив несколько поперечных царапин на потемневшем от времени металле.
(Клок — кнок — скриииккк… )
Замок скрипнул, открываясь. Чуковски тихонько толкнул дверь.
Палата, оббитая мягким войлоком. В полумраке белел матрац, на котором лежала пациентка доктора Марфина (теперь пациентка доктора Чуковски — санитар скривил губы в плотоядной улыбке).
Оставив дверь слегка приоткрытой, чтобы комната не погрузилась во тьму, Чуковски осторожно, стараясь не шуметь, приблизился к Анне. Санитар не боялся, что пациентка проснется, — Марфину не понравилось ее поведение, (она была плохой девочкой), и Анне сделали укол («сульфазин» — или что-то наподобие), — Чуковски не знал точно, как называется дрянь, которой накололи непослушную дурочку, да это его особо и не интересовало. Главное, что укол сделал свое дело, — ее можно было толкать, переворачивать, даже бить, не говоря уже про то, ради чего Чуковски прокрался сюда, в полутемную палату, — Анна не чувствовала ничего, находясь где-то далеко отсюда, в своей вселенной.
То, что надо! Самое время для работы, настоящей работы. Особой работы!
(Ну давай парень, этой сучке не терпится! Она вся мокрая внутри, ждет, когда ты вставишь ей свой «Усмиритель»)
Чуковски задрожал от нетерпения. Трясущимися руками он принялся осторожно распутывать ремешки смирительной рубашки, в которую предусмотрительный Марфин приказал закутать Анну.
Нет, так не пойдет.
Чуковски заставил себя успокоиться, и сосчитал до десяти.
(Раз — вырви глаз… Два — черная голова… Три — жертва замри… )
Дело пошло быстрее. Санитар осторожно освобождал жертву, словно ученый, разрезающий кокон, чтобы добраться до прекрасной бабочки, которая займет достойное место в коллекции мертвых или не рожденных насекомых.
Голая грудь выпрыгнула прямо на ладонь санитара. Чуковски заворожено уставился на коричневый сосок.
(Посмотри, как он торчит — потерпи еще немного детка. Старик Чуковски покажет, что к чему… )
Раздев Анну, Чуковски опустил неподвижное, словно неживое, тело на матрац, сам пристроился рядом, поглаживая груди пациентки.
(Пускай еврей пускает слюни перед телевизором, Чуковски покажет этой сучке, кто из них настоящий мужик)
Сначала Чуковски лизнул сосок, потом другой. Анна застонала, аппетитное тело выгнулось в сладостной полудреме. Санитар вздрогнул, и приоткрыл веко жертвы. Зрачок закатился вверх, словно Анна пыталась рассмотреть содержимое своего черепа. Все в порядке.
Ну что же, так даже лучше. Согласитесь — заняться любовью с чувствующим, пусть и безмозглым существом куда приятнее, чем с неподвижным манекеном.
Чуковски провел языком по пухлым губам Анны. Черт, эта девка заводила его, как никогда. Возможно, всему виной было слабое действие дряни, циркулирующей в крови Анны, а может быть Чуковски просто изголодался по настоящей работе, не важно! Главное, были правильно выбраны время и место. И Чуковски не собирался терять первое и жертвовать вторым, тупо созерцая прекрасное женское тело, которое похотливо изгибалось перед ним, приглашая слиться в едином страстном порыве. Ей богу не собирался!
Санитар расстегнул пояс, и начал торопливо стаскивать брюки, стараясь не звенеть ключами. Эта сучка завела его! Пожалуй, сегодня даже не понадобится палочка-втыкалочка. Эта ночь будет полностью его. Чуковски выругался, путаясь в непослушной одежде.
(Скорее… )
Отбросив брюки и стащив трусы, санитар лег сверху, вгоняя окаменевший член в беззащитное тело.
(Тебе понравится, я обещаю… )
Чуковски прильнул к губам Анны, пытаясь засунуть язык в ее стиснутый рот.
На секунду ему показалось, что сумасшедшая слегка шевельнулась под ним.
(Ты кончаешь сучка?)
Сейчас, еще немного, еще…
Чуковски застонал, чувствуя приближение оргазма. Он судорожно вцепился в плечи Анны, что есть силы, вгоняя член в податливое влагалище.
(Ну как, сучка, тебе нравится? Я знаю, точно нравится… )
Санитар навалился на Анну, разрываясь от наслаждения. Член, казалось, взорвался, заливая спермой внутренности жертвы. Чуковски открыл глаза, чувствуя, что теряет сознание, (Анна выжала из него все соки, но он немножко отдохнет, и покажет ей, что такое настоящий трах, уж будьте, уверены, покажет… ), и обжегся о пустой взгляд голубых глаз. Это было последнее, что увидел Чуковски в своей жизни…
3.
В глазах доктора Бо царили печаль. Холодная осенняя печаль. Серые глаза буравили Анну, борода смешно подергивалась.
Она лежала на операционном столе, распластанная, обречено рассматривая грязный халат доктора. В операционной царил беспорядок. Некогда сияющий кафель потрескался, местами отвалился, обнажая серый цемент стен. Шкафчики с инструментами покосились, стеклянные полочки пошли трещинами. Огромные гроздья паутины, свисали с потолка, печально покачиваясь в такт сиплому дыханию доктора.
Анна повела взглядом вдоль операционной, созерцая, впитывая упадок и разрушение. По правде, говоря, вместо обычного ужаса, она чувствовала скорее усталость.
Усталость от постоянного страха.
(Клок — кнок — скриииккк… )
Замок скрипнул, открываясь. Чуковски тихонько толкнул дверь.
Палата, оббитая мягким войлоком. В полумраке белел матрац, на котором лежала пациентка доктора Марфина (теперь пациентка доктора Чуковски — санитар скривил губы в плотоядной улыбке).
Оставив дверь слегка приоткрытой, чтобы комната не погрузилась во тьму, Чуковски осторожно, стараясь не шуметь, приблизился к Анне. Санитар не боялся, что пациентка проснется, — Марфину не понравилось ее поведение, (она была плохой девочкой), и Анне сделали укол («сульфазин» — или что-то наподобие), — Чуковски не знал точно, как называется дрянь, которой накололи непослушную дурочку, да это его особо и не интересовало. Главное, что укол сделал свое дело, — ее можно было толкать, переворачивать, даже бить, не говоря уже про то, ради чего Чуковски прокрался сюда, в полутемную палату, — Анна не чувствовала ничего, находясь где-то далеко отсюда, в своей вселенной.
То, что надо! Самое время для работы, настоящей работы. Особой работы!
(Ну давай парень, этой сучке не терпится! Она вся мокрая внутри, ждет, когда ты вставишь ей свой «Усмиритель»)
Чуковски задрожал от нетерпения. Трясущимися руками он принялся осторожно распутывать ремешки смирительной рубашки, в которую предусмотрительный Марфин приказал закутать Анну.
Нет, так не пойдет.
Чуковски заставил себя успокоиться, и сосчитал до десяти.
(Раз — вырви глаз… Два — черная голова… Три — жертва замри… )
Дело пошло быстрее. Санитар осторожно освобождал жертву, словно ученый, разрезающий кокон, чтобы добраться до прекрасной бабочки, которая займет достойное место в коллекции мертвых или не рожденных насекомых.
Голая грудь выпрыгнула прямо на ладонь санитара. Чуковски заворожено уставился на коричневый сосок.
(Посмотри, как он торчит — потерпи еще немного детка. Старик Чуковски покажет, что к чему… )
Раздев Анну, Чуковски опустил неподвижное, словно неживое, тело на матрац, сам пристроился рядом, поглаживая груди пациентки.
(Пускай еврей пускает слюни перед телевизором, Чуковски покажет этой сучке, кто из них настоящий мужик)
Сначала Чуковски лизнул сосок, потом другой. Анна застонала, аппетитное тело выгнулось в сладостной полудреме. Санитар вздрогнул, и приоткрыл веко жертвы. Зрачок закатился вверх, словно Анна пыталась рассмотреть содержимое своего черепа. Все в порядке.
Ну что же, так даже лучше. Согласитесь — заняться любовью с чувствующим, пусть и безмозглым существом куда приятнее, чем с неподвижным манекеном.
Чуковски провел языком по пухлым губам Анны. Черт, эта девка заводила его, как никогда. Возможно, всему виной было слабое действие дряни, циркулирующей в крови Анны, а может быть Чуковски просто изголодался по настоящей работе, не важно! Главное, были правильно выбраны время и место. И Чуковски не собирался терять первое и жертвовать вторым, тупо созерцая прекрасное женское тело, которое похотливо изгибалось перед ним, приглашая слиться в едином страстном порыве. Ей богу не собирался!
Санитар расстегнул пояс, и начал торопливо стаскивать брюки, стараясь не звенеть ключами. Эта сучка завела его! Пожалуй, сегодня даже не понадобится палочка-втыкалочка. Эта ночь будет полностью его. Чуковски выругался, путаясь в непослушной одежде.
(Скорее… )
Отбросив брюки и стащив трусы, санитар лег сверху, вгоняя окаменевший член в беззащитное тело.
(Тебе понравится, я обещаю… )
Чуковски прильнул к губам Анны, пытаясь засунуть язык в ее стиснутый рот.
На секунду ему показалось, что сумасшедшая слегка шевельнулась под ним.
(Ты кончаешь сучка?)
Сейчас, еще немного, еще…
Чуковски застонал, чувствуя приближение оргазма. Он судорожно вцепился в плечи Анны, что есть силы, вгоняя член в податливое влагалище.
(Ну как, сучка, тебе нравится? Я знаю, точно нравится… )
Санитар навалился на Анну, разрываясь от наслаждения. Член, казалось, взорвался, заливая спермой внутренности жертвы. Чуковски открыл глаза, чувствуя, что теряет сознание, (Анна выжала из него все соки, но он немножко отдохнет, и покажет ей, что такое настоящий трах, уж будьте, уверены, покажет… ), и обжегся о пустой взгляд голубых глаз. Это было последнее, что увидел Чуковски в своей жизни…
3.
В глазах доктора Бо царили печаль. Холодная осенняя печаль. Серые глаза буравили Анну, борода смешно подергивалась.
Она лежала на операционном столе, распластанная, обречено рассматривая грязный халат доктора. В операционной царил беспорядок. Некогда сияющий кафель потрескался, местами отвалился, обнажая серый цемент стен. Шкафчики с инструментами покосились, стеклянные полочки пошли трещинами. Огромные гроздья паутины, свисали с потолка, печально покачиваясь в такт сиплому дыханию доктора.
Анна повела взглядом вдоль операционной, созерцая, впитывая упадок и разрушение. По правде, говоря, вместо обычного ужаса, она чувствовала скорее усталость.
Усталость от постоянного страха.
Страница 36 из 86
