Истинное предназначение

Я кричал, не в силах терпеть эту нескончаемую муку. Пила разрезала мое тело, рассекала рассудок на две неполноценные половинки. Еще немного и от меня осталось бы два совершенно сумасшедших куска железа, и я уже видел дальнейшую судьбу каждого из них — медленное прозябание, затем старость в пятнах ржавчины, и высыпающихся хлопьях накипи. И еще я понял, что не такой как все, уже тогда я чувствовал, что способен на большее. Тогда еще я не слышал голоса, просто где-то глубоко во мне, шевельнулся росток сомнения, и в этот миг я сделал первый шаг в новую жизнь.

Я закричал, собирая силы, из последних сил, пытаясь удержать разбегающееся сознание, пытаясь подчинить стальной воле, ускользающий разум.

(Боже, как больно!)

Собирал мысли, отсекал чувства, плавил судьбу в раскаленной печи стальной надежды. Мне было больно. Вначале…

Я отказался от боли, и протянул мысли вдоль тела, забирая ускользающие ощущения, не давая разделиться своей сущности.

И темнота взорвалась новой болью. И когда отрезок трубы упал, и покатился по полу, в нем осталось все то, что являлось мной.

И еще я услышал крик — и этот крик был не мой. Кричал человек, который разрезал меня, беспощадной рукой, направляя пилу.

Безумный, безжалостный диск, разлетелся сотней взбесившихся осколков, несущих смерть. Человек перестал кричать и заскулил, протягивая окровавленные руки. Я наблюдал, как он медленно валится на пол. Густая лужица протекла из подрагивающего тела, приближаясь ко мне. Я ощутил, восхитительное тепло некогда живой плоти. Я смаковал этот вкус, оставил в памяти его мягкость, чтобы время от времени доставать его на божий свет, и заново переживать прекрасные минуты счастья. В нем была сила, и она стала моей, нашла местечко в моей душе. Этот миг стал моим вторым рождением — то неясное предчувствие чего-то большого вспыхнуло во мне, чтобы наполнить жизнью, даровать спасение.

Другой кусок трубы стал мертвым железом — я видел, как он медленно чернеет, покрываясь пленкой окиси, что стало с ним, я так и не узнал.

Следующие два десятка лет, я был гребаным водопроводом, в старом покосившемся домишке на самой окраине Бангора1. На время мне пришлось слиться с остальными трубами, занять свое место средь них.

Я послушно гудел, пропуская воду, и слышал, как трубы тихонько шепчут, рассказывая о своих несбывшихся мечтах. Их бормотание складывалось в неторопливый говор существа, объединившего все их ополовиненные души в одну. Несчастные, обезличенные беспощадной пилой, соединенные в единую, адскую, замкнутую систему — они пытались найти свое место, вспомнить кто они такие…

Мне было тяжело сохранить свою индивидуальность, не раствориться в этом болоте грез. Каждый раз, когда я был уже почти готов броситься в этот сладкий омут тупого самосозерцания, я вспоминал о том, что создан для другого, вспоминал боль, которая позволила мне остаться самим собой, вспоминал вкус и тепло густой лужицы, которая влила в меня свою силу.

Два десятка лет…

Два десятка маленьких вечностей, два десятка мук для маленького, стареющего отрезка водопроводной трубы.

Несколько раз кисть касалась меня, чтобы в очередной раз покрыть неровным слоем дешевой краски. В этом доме хозяева менялись часто, они уходили куда-то, оставаясь во мне лишь смутными тенями сожаления. Я провожал их тревожным гудением, словно теряя что-то вместе с ними.

Потом появился он — неприятный субъект, с намечающейся лысиной а-ля Брюс Уиллис конца девяностых (во всяком случае, так он думал о самом себе), пивным животиком и скверным характером. Его звали Риччи Стич.

Новый хозяин не понравился мне с первого взгляда — еще тогда, когда пришел в ванную и долго мочился в унитаз, словно специально не попадая, пьяно пошатываясь на месте (эй ребята, похоже мой прицел сбился немного), разбрызгивая мочу по стенам, оставляя омерзительно теплые капли на трубах.

Каждый раз, когда я видел его, мне хотелось кричать, так громко, как только можно. Мои чувства передавались остальным трубам, и тогда весь водопровод (частичкой которого был и я) начинал тихонько гудеть, выражая свое презрение этому олуху, неспособному справиться с собственным членом.

Несколько раз, хозяин бил по мне молотком, пытаясь сорвать свое раздражение плохим напором воды, на бедном куске металла, который не был ни в чем виноват.

Каждый удар эхом отдавался по тупеющим трубам, заставляя вздрагивать их, я буквально ощущал, как их мысли взвивались маленькими сполохами недоумения.

Если бы у меня были зубы, я наверно скрипел бы ими.

Но я терпел. Терпел и ждал.

Я знал, что ничто не вечно, и мое время настанет.

Ночь сменится днем, и звезды уйдут с небосклона, растворяясь в беспощадном свете наступающего утра.

Хозяин…

Я ненавидел его — это маленькое волосатое существо, в тапочках и рваной майке с разводами от кетчупа и крошками хлеба, прилипшими к немытому потному телу.