В числе ближайших сподвижников Императора Павла Первого были не только хорошо известные по литературным и историческим источникам графы Кутайсов и Аракчеев. Много лет рядом с будущим Монархом провели родные братья Грузиновы — Евграф и Петр Осиповичи — казаки с Дона, чьи полные драматизма судьбы, однако, предопределили полное забвение этой фамилии в будущем.
40 мин, 22 сек 8900
Из копии следственного дела, дошедшей до нас, известно, что Афанасьев, Касмынин, Попов и Колесников подписали свои «экстракты» без оговорок, признав тем самым виновность в недонесении; Илья Грузинов, Катламин, Рубашкин и Шапошников сделали приписки, что виновными себя ни в чем не признают. Что касается судьбы главного обвиняемого — Евграфа Осиповича Грузинова — то ее определением занялся Сенат. С поразительной для этого ведомства оперативностью, явно по прямому монаршему повелению, дело было рассмотрено и уже 26 августа 1800 г. был вынесен приговор: нещаное наказание кнутом, отписание в казну подаренного Императором Павлом Первым имения и препровождение бывшего полковника в распоряжение генерал-прокурора.
Рассмотрение дела Сенатом в тот момент, когда официально следствие еще не было окончено весьма симптоматично. Можно не сомневаться в том, что все материалы коммисии генерала Родионова копировались и без промедления отсылались в столицу; там с ними знакомился сам Император. Тот особенный характер рассмотрения дела, то грубейшее нарушение надлежащей процедуры, на которое пошел Сенат, свидетельствует как о формальности самого сенатского правосудия, так и о беспрецендентном давлении на этот судебный орган со стороны императорского двора.
Конфирмация сенатского указа (вступление его в силу после утверждения Императором) последовала 29 августа 1800 г., а уже вечером 4 сентября фельдегерь вручил конверт с приговором атаману Орлову. Не откладывая дела в долгий ящик столичные кураторы — Кожин и Репин — решили исполнять приговор на следующий день.
А 5 сентября было днем тезоименитства супруги наследника престола — Великой княгини Елизаветы Алексеевны. Это был один из тех праздников, в который все приговоренные к телесным наказаниям и казни, получали помилование.
Паркетных шаркунов это обстоятельство не смутило. Стремясь продемонстрировать ревностное соблюдение буквы закона, столичные генералы распорядились собрать на соборной площади Черкасска (на месте разрушенной к тому времени т. н. «пороховой казны») все население города и провести публичную экзекуцию в назидание свободолюбивым казакам.
Братья были выведены на площадь в невиданных доселе нарядах: их обрядили в черные мешковидные балахоны с высокими треугольными капюшонами. Последние были скроены таким образом, что их длинные концы волочились по земле. Покрой этого странного одеяния был явно навеян испанским санбенито, особой одеждой, в которую облачались жертвы инквизиции перед тем, как отправиться на auto de fe. Склонность высоких столичных начальников к театральным жестам получила очередное выражение в этом дурацком маскараде.
Генералы всерьез опасались заговора и мятежа сторонников Грузиновых. Место казни было взято в пехотное каре по углам которого были установлены 4 орудия, заряженные картечью. Стволы пушек были развернуты в сторону горожан и орудийная прислуга стояла подле лафетов с зажжеными фитилями.
Евграф Осипович Грузинов был бит кнутом до тех пор, пока не скончался. Лишь после констатации смерти доктором, Грузинова отвязали от кобылы (бревна, которое призвано удерживать человека вертикально во время порки) и сбросили на землю. Столичные генералы присутствовали на площади и наблюдали за исполнением казни; впоследствии Репин написал рапорт на монаршее имя, в котором изложил обстоятельства случившегося.
Через три недели последовала новая расправа — 27 сентября 1800 г. были казнены войсковой старшина Афанасьев, а также Попов, Касмынин и Колесников. Все они были приговорены за недонесение к отсечению головы. Жестокость наказания, явно необоснованная при не доказанном убедительно обвинении, вызвала на Дону состояние близкое к панике. Появились разговоры о том, что репрессивная политика в отношении казачества будет продолжена, что впереди — полное упразднение казаческого сословия подобное тому, которое случилось в 1774 г. с Запорожской Сечью (тогда репрессиям подверглось высшее командование запорожцев с атаманом Калнишевским во главе).
Организаторы этой казни не стали ломать голову и во всем повторили процедуру, разработанную для предыдущей расправы. На площади опять была построена пехота с примкнутыми к ружьям штыками, а по углам каре были установлены заряженные картечью орудия.
Свидетель казни 27 сентября так описывал работу палача: «сделалось так тихо, как будто никого не было. Определение прочитано, весь народ в ожидании чего-то ужасного замер… Вдруг палач со страшной силой схватывает Апонасьева (старинное написание, речь идет об Афанасьеве — прим.murder's site) и в смертной сорочке повергает его на плаху, потом, увязавши его и трех товарищей-гвардейцев, стал, как изумленный, и несколько времени смотрит на жертвы… Ему напомнили о его обязанности, он поднял ужасный топор, лежавший у головы Апонасьева. И вмиг, по знаку белого платка, топор блеснул и у несчастного не стало головы».
Рассмотрение дела Сенатом в тот момент, когда официально следствие еще не было окончено весьма симптоматично. Можно не сомневаться в том, что все материалы коммисии генерала Родионова копировались и без промедления отсылались в столицу; там с ними знакомился сам Император. Тот особенный характер рассмотрения дела, то грубейшее нарушение надлежащей процедуры, на которое пошел Сенат, свидетельствует как о формальности самого сенатского правосудия, так и о беспрецендентном давлении на этот судебный орган со стороны императорского двора.
Конфирмация сенатского указа (вступление его в силу после утверждения Императором) последовала 29 августа 1800 г., а уже вечером 4 сентября фельдегерь вручил конверт с приговором атаману Орлову. Не откладывая дела в долгий ящик столичные кураторы — Кожин и Репин — решили исполнять приговор на следующий день.
А 5 сентября было днем тезоименитства супруги наследника престола — Великой княгини Елизаветы Алексеевны. Это был один из тех праздников, в который все приговоренные к телесным наказаниям и казни, получали помилование.
Паркетных шаркунов это обстоятельство не смутило. Стремясь продемонстрировать ревностное соблюдение буквы закона, столичные генералы распорядились собрать на соборной площади Черкасска (на месте разрушенной к тому времени т. н. «пороховой казны») все население города и провести публичную экзекуцию в назидание свободолюбивым казакам.
Братья были выведены на площадь в невиданных доселе нарядах: их обрядили в черные мешковидные балахоны с высокими треугольными капюшонами. Последние были скроены таким образом, что их длинные концы волочились по земле. Покрой этого странного одеяния был явно навеян испанским санбенито, особой одеждой, в которую облачались жертвы инквизиции перед тем, как отправиться на auto de fe. Склонность высоких столичных начальников к театральным жестам получила очередное выражение в этом дурацком маскараде.
Генералы всерьез опасались заговора и мятежа сторонников Грузиновых. Место казни было взято в пехотное каре по углам которого были установлены 4 орудия, заряженные картечью. Стволы пушек были развернуты в сторону горожан и орудийная прислуга стояла подле лафетов с зажжеными фитилями.
Евграф Осипович Грузинов был бит кнутом до тех пор, пока не скончался. Лишь после констатации смерти доктором, Грузинова отвязали от кобылы (бревна, которое призвано удерживать человека вертикально во время порки) и сбросили на землю. Столичные генералы присутствовали на площади и наблюдали за исполнением казни; впоследствии Репин написал рапорт на монаршее имя, в котором изложил обстоятельства случившегося.
Через три недели последовала новая расправа — 27 сентября 1800 г. были казнены войсковой старшина Афанасьев, а также Попов, Касмынин и Колесников. Все они были приговорены за недонесение к отсечению головы. Жестокость наказания, явно необоснованная при не доказанном убедительно обвинении, вызвала на Дону состояние близкое к панике. Появились разговоры о том, что репрессивная политика в отношении казачества будет продолжена, что впереди — полное упразднение казаческого сословия подобное тому, которое случилось в 1774 г. с Запорожской Сечью (тогда репрессиям подверглось высшее командование запорожцев с атаманом Калнишевским во главе).
Организаторы этой казни не стали ломать голову и во всем повторили процедуру, разработанную для предыдущей расправы. На площади опять была построена пехота с примкнутыми к ружьям штыками, а по углам каре были установлены заряженные картечью орудия.
Свидетель казни 27 сентября так описывал работу палача: «сделалось так тихо, как будто никого не было. Определение прочитано, весь народ в ожидании чего-то ужасного замер… Вдруг палач со страшной силой схватывает Апонасьева (старинное написание, речь идет об Афанасьеве — прим.murder's site) и в смертной сорочке повергает его на плаху, потом, увязавши его и трех товарищей-гвардейцев, стал, как изумленный, и несколько времени смотрит на жертвы… Ему напомнили о его обязанности, он поднял ужасный топор, лежавший у головы Апонасьева. И вмиг, по знаку белого платка, топор блеснул и у несчастного не стало головы».
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 11 из 13
