В числе ближайших сподвижников Императора Павла Первого были не только хорошо известные по литературным и историческим источникам графы Кутайсов и Аракчеев. Много лет рядом с будущим Монархом провели родные братья Грузиновы — Евграф и Петр Осиповичи — казаки с Дона, чьи полные драматизма судьбы, однако, предопределили полное забвение этой фамилии в будущем.
40 мин, 22 сек 8898
Поэтому, упоминание Грузиновым фамилии страшного мятежника, чрезвычайно взволновало следователей. Касмынин постарался удовлетворить их любопытство: «он (т. е. Грузинов-старший) с запальчивостью продолжал сказывать: что я не так как Пугач, но еще лучше сделаю; как возьмусь за меч, то вся Россия затрясется!» Примечательно, что Попов — товарищ Касмынина в деле вытряхивания из должника денег — упомянутых слов Грузинова не вспомнил. Но Касмынин стоял на своем и назвал фамилию еще одного свидетеля, способного подтвердить точность его показаний: Колесников.
Доставленный в коммисию из станицы Луганской казак Илья Колесников показания Касмынина подтвердил: «будучи в горячности (Грузинов) сругал матерно самого Государя; упоминал о Пугаче, что-де он вступился было за землю, но пропал; я бы сделал также, как Пугач».
Т. о. получалось, что Касмынин говорил правду, а Попов покрывал своего прежнего начальника по Лейб-казацкому полку. Чтобы разъяснить ситуацию военно-судная коммисия устроила очные ставки Евграфа Грузинова, Зиновия Касмынина и Василия Попова. Ставки эти сопровождались страшной руганью и разнообразными взаимными обвинениями. Все три их участника своих прежних показаний не изменили, но Касмынин дополнил заявление, сделанное ранее: «… по выходе нашем из дому, когда напомянул я ему, Попову: слышал прописанные его (Грузинова) дерзкие речи? — сказал он, что слышал». Фактически Касмынин обвинил в нарушении закона не только Грузинова, но и своего товарища Попова.
В коммисию был вызван 15-летний Федот Данилов, бывший единственным слугою в доме Грузиновых. От него удалось добиться пофамильного перечисления всех лиц, бывавших у Грузиновых в последние год-полтора. Список получился не очень большой, поскольку братья жили весьма уединенно и почти никого у себя не принимали.
Никаких новых фамилий Федот Данилов не назвал; в его списке фигурировали уже известные военно-судной коммисии есаул Николай Рубашкин, сотник Илья Грузинов, старшина Иван Афанасьев. Все эти люди находились в определенном, хотя и очень далеком родстве как между собой, так и с Грузиновыми. Само по себе их общение никого ни в чем не уличало. Подросток-слуга сказал на допросе, что младший из братьев Грузиновых ездил порой в довольно далекие поездки — в Ростов, Нахичевань, по хуторам к родственникам. Упоминание о поездках чрезвычайно заинтересовало атамана Орлова. Дело в том, что оба брата, после их водворения в Черкасске, состояли под негласным надзором местной административной власти. Непосредственное осуществление этого надзора было поручено хорунжему Степану Чеботареву.
В военно-судную коммисию был вызван Чеботарев. Вообще-то, представляется довольно странным, что про него вспомнили только теперь, поскольку этот человек (теоретически, по крайней мере) должен был быть лицом, наиболее информированным как о поведении братьев, так и круге их общения. Степана Чеботарева следовало бы допросить в самом начале работы коммисии, но никак не на второй неделе. Задержка с вызовом негласного надзирающего получила на допросе свое разъяснение — его просто не смогли отыскать в Черкасске. Глаза и уши тайного сыска все это время обретались за десятки километров от объекта своего негласного надзора — в станице Прибылянской. Арест братьев для Чеботарева оказался полной неожиданностью, находясь в Прибылянской он и понятия не имел о событиях в Черкасске. Уже по одному этому можно было заключить, что доблестный хорунжий вряд ли способен поразить следователей своей осведомленностью.
И действительно фонтан красноречия господина хорунжего по существу оказался исчерпан всего одной фразой: «Во все время надсматривания за поведением не приметил за ними никакого вредного поступка». Когда Чеботарева стали расспрашивать о поездках младшего из братьев, господин надзиратель чистосердечно признался, что «о езде его не ведает». Такой вот сильно негласный надзор был учрежден за высланными из столицы офицерами!
Войсковой атаман Орлов, ознакомившись с докладами членов коммисии, склонился к мысли, что Катламин, Шапошников и Илья Грузинов сознательно вводят следователей в заблуждение, отказываясь сообщить компрометирующие Евграфа Грузинова сведения. Потому, изрядно поразмыслив над сложившейся ситуацией, генерал Орлов решил склонить упомянутые лица к сотрудничеству весьма неожиданным приемом. Орлов написал ордер на приведение упомянутых свидетелей к «очистительной присяге» и их последующему допросу.«Очистительной присяги» как узаконенной нормы не существовало; генерал просто-напросто придумал текст, который надлежало прочесть перед распятием и Священным Писанием… Какую юридическую силу могла иметь эта писанина — совершенно непонятно; с таким же успехом свидетелей можно было заставить читать перед распятием гороском или театральную афишу. Генерал Орлов явно испытывал тягу к дешевым театральным эффектам и громким фразам, причем нелепости и незаконности своих требований явно не осознавал.
Доставленный в коммисию из станицы Луганской казак Илья Колесников показания Касмынина подтвердил: «будучи в горячности (Грузинов) сругал матерно самого Государя; упоминал о Пугаче, что-де он вступился было за землю, но пропал; я бы сделал также, как Пугач».
Т. о. получалось, что Касмынин говорил правду, а Попов покрывал своего прежнего начальника по Лейб-казацкому полку. Чтобы разъяснить ситуацию военно-судная коммисия устроила очные ставки Евграфа Грузинова, Зиновия Касмынина и Василия Попова. Ставки эти сопровождались страшной руганью и разнообразными взаимными обвинениями. Все три их участника своих прежних показаний не изменили, но Касмынин дополнил заявление, сделанное ранее: «… по выходе нашем из дому, когда напомянул я ему, Попову: слышал прописанные его (Грузинова) дерзкие речи? — сказал он, что слышал». Фактически Касмынин обвинил в нарушении закона не только Грузинова, но и своего товарища Попова.
В коммисию был вызван 15-летний Федот Данилов, бывший единственным слугою в доме Грузиновых. От него удалось добиться пофамильного перечисления всех лиц, бывавших у Грузиновых в последние год-полтора. Список получился не очень большой, поскольку братья жили весьма уединенно и почти никого у себя не принимали.
Никаких новых фамилий Федот Данилов не назвал; в его списке фигурировали уже известные военно-судной коммисии есаул Николай Рубашкин, сотник Илья Грузинов, старшина Иван Афанасьев. Все эти люди находились в определенном, хотя и очень далеком родстве как между собой, так и с Грузиновыми. Само по себе их общение никого ни в чем не уличало. Подросток-слуга сказал на допросе, что младший из братьев Грузиновых ездил порой в довольно далекие поездки — в Ростов, Нахичевань, по хуторам к родственникам. Упоминание о поездках чрезвычайно заинтересовало атамана Орлова. Дело в том, что оба брата, после их водворения в Черкасске, состояли под негласным надзором местной административной власти. Непосредственное осуществление этого надзора было поручено хорунжему Степану Чеботареву.
В военно-судную коммисию был вызван Чеботарев. Вообще-то, представляется довольно странным, что про него вспомнили только теперь, поскольку этот человек (теоретически, по крайней мере) должен был быть лицом, наиболее информированным как о поведении братьев, так и круге их общения. Степана Чеботарева следовало бы допросить в самом начале работы коммисии, но никак не на второй неделе. Задержка с вызовом негласного надзирающего получила на допросе свое разъяснение — его просто не смогли отыскать в Черкасске. Глаза и уши тайного сыска все это время обретались за десятки километров от объекта своего негласного надзора — в станице Прибылянской. Арест братьев для Чеботарева оказался полной неожиданностью, находясь в Прибылянской он и понятия не имел о событиях в Черкасске. Уже по одному этому можно было заключить, что доблестный хорунжий вряд ли способен поразить следователей своей осведомленностью.
И действительно фонтан красноречия господина хорунжего по существу оказался исчерпан всего одной фразой: «Во все время надсматривания за поведением не приметил за ними никакого вредного поступка». Когда Чеботарева стали расспрашивать о поездках младшего из братьев, господин надзиратель чистосердечно признался, что «о езде его не ведает». Такой вот сильно негласный надзор был учрежден за высланными из столицы офицерами!
Войсковой атаман Орлов, ознакомившись с докладами членов коммисии, склонился к мысли, что Катламин, Шапошников и Илья Грузинов сознательно вводят следователей в заблуждение, отказываясь сообщить компрометирующие Евграфа Грузинова сведения. Потому, изрядно поразмыслив над сложившейся ситуацией, генерал Орлов решил склонить упомянутые лица к сотрудничеству весьма неожиданным приемом. Орлов написал ордер на приведение упомянутых свидетелей к «очистительной присяге» и их последующему допросу.«Очистительной присяги» как узаконенной нормы не существовало; генерал просто-напросто придумал текст, который надлежало прочесть перед распятием и Священным Писанием… Какую юридическую силу могла иметь эта писанина — совершенно непонятно; с таким же успехом свидетелей можно было заставить читать перед распятием гороском или театральную афишу. Генерал Орлов явно испытывал тягу к дешевым театральным эффектам и громким фразам, причем нелепости и незаконности своих требований явно не осознавал.
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 9 из 13
