Карта памяти заполнена

— Несколько? Мне кажется, что это слово тут не подходит. Человек может быть или местным — или неместным. Третьего не дано.

— Ну послушайте, какая разница? Ну я приезжий, живу тут с начала лета, скорее всего, через месяц уеду, какая разница?

— Огромнейшая! — поднял палец хозяин. — Огромнейшая. Вы не просто не местный — но вы и не собираетесь становиться местным.

— Ну.

— То есть вы попросту чужой. Продолжайте.

— Да нечего продолжать, — угрюмо сказал я. Мне уже не хотелось ничего рассказывать. — Ко мне пришел лысый мальчик и захотел, чтобы я шел за ним. Я пошел. Он привел меня к вам. Если я ошибся, извините, я пойду.

— Вы, конечно, ошиблись, — кивнул старик. — Только вы никуда не пойдете.

Его мягкий тон мне не понравился. Я сразу вспомнил огромное количество фильмов ужасов, где как раз вот такие же благообразные интеллигентные обыватели расчленяли опрометчиво забредших к ним жертв и сопровождали свое действо вот как раз таким вот мягким тоном. Я поерзал на диване. Рукоятка молотка уперлась мне в поясницу.

— Что вы хотите этим сказать, — как можно более безмятежным тоном переспросил я.

— Всего лишь то, что вы ошиблись. И что вы никуда не пойдете.

— В чем я ошибся? И почему не пойду? — рукоятка, наверное, уже обеспечила мне синяк, но она придавала мне смелости.

— Ошиблись в том, что случайно сделали то, что ни в коем случае не надо было делать. А не пойдете потому, что вас с тех пор преследуют всякие непонятные вещи. И вы бы хотели от них избавиться.

Я, в этот момент дувший на чай, чуть не выронил пиалу из рук.

— Откуда вы знаете?

— Мне рассказали, — уклончиво, даже слишком уклончиво ответил хозяин.

— Кто? Сашка? — хотя нет, какое отношение могла иметь моя племянница к этому человеку… но мальчик… как общий знакомый?

— Скорее, некоторые из тех, кто вас преследует.

— Кто они?

— Прежде чем ответить на ваш вопрос, — старик наклонился вперед и внимательно посмотрел мне в глаза. — Я хотел бы задать вам свой. Верите ли вы в духов?

— Духи — нечто более сложное, чем мы можем себе даже представить, — говорил старик, задумчиво прихлебывая чай, словно речь шла о каких-то обыденных вещах. — Иногда о них стоит думать так же, как и о людях. Например, в вашем случае.

— В моем?

— Именно так. Возможно, что самое главное отличие их от людей — не в каких-то сверхъестественных особенностях или еще в чем-то подобном, нет. Самое главное — в том, что они чувствуют все то же, что могут чувствовать люди — но в сотни раз сильнее. И показывают свои эмоции так же, как и люди — но тоже в сотни раз сильнее. И все.

— Это прекрасная гипотеза, да, — кивнул я.

— Это была бы гипотеза, если бы я написал по поводу этого диссертацию, — нехотя сказал он. — Но понимаете, советское время, все такое… да и сейчас вряд ли бы кто серьезно воспринял эту тему.

— Да уж, — усмехнулся я.

— Я бы на вашем месте не улыбался, — сухо сказал старик. — Потому что к вам эта тема сейчас относится непосредственно. И кажется, не с самой приятной своей стороны.

— Вы хотите сказать, что я как-то связан с духами?

— Я не хочу вам это сказать, — спокойно ответил старик. — Я это говорю вам это уже последние полчаса.

— Но… как?

— Механизм связи человека с духами малоисследован, сами понимаете…

— Да я не про это! С чего вы это взяли?

— А что, с вами не происходило ничего необычного в последние дни? Или даже… день? — вкрадчиво спросил он.

Я промолчал.

— Ну вот видите, — развел он руками.

— Но как вы… узнали?

— Я же сказал, — покачал головой он. — Мир духов очень похож на мир людей. В нем тоже есть сплетни. И кляузы. И даже интриги.

Он сидел в кресле ко мне спиной, смотрел в окно и говорил, говорил, говорил.

А я верил ему.

Мне просто больше ничего не оставалось.

— Надеюсь, вы знаете о том, что многие племена, ведущие первобытнообщинный образ жизни, испытывают панический страх перед тем, что их облик могут как-то запечатлеть? Джеймс Фрэзер в своей «Золотой ветви» приводит примеры того, как эскимосы нижнего течения реки Юкон в панике убегали от видеооператора, того, как пять дней приходилось уговаривать тепехуанов Мексики, чтобы те попозировали фотографу… Да что там они — как старухи с греческого острова Карцатос очень сердились, когда их рисовали! Много таких примеров, очень много… А довод у всех этих людей, проживавших и проживающих в самых разных частях света, один — они не хотят, чтобы их душа осталась на изображении. Дальше там идут разные нюансы — от того, что фотограф или художник может унести эту душу с собой и сотворить с ней что-то дурное — до того, что уже сам факт того, что душа отрывается от тела, может нанести человеку вред.

— Я слышал что-то подобное, да — но в общих чертах. И?

— А теперь немного подумайте — а что, если это правда? Что, если действительно в каждом нашем изображении живет наша душа? Что, если действительно каждая фотография забирает ее с собой? Или не ее всю — а хотя бы ее частицу?