Фандом: Ориджиналы. Молодая девушка, мечтающая о большой любви и идеальном мире ее мечты, борется за свое место в мире и делает судьбоносный выбор.
86 мин, 36 сек 13216
— Не нужно! Я не хочу! Пожалуйста! — рыдала она, извиваясь, корчась, отворачивая лицо от его жадного горячего рта, но он не слушал ее. Зажав ладонью рот Элизы, он молча трахал ее, тиская жесткими пальцами ее тело — красивое, соблазнительное тело, выбранное ею вместо ее хромоногого…
Когда все кончилось, он оставил ее на полу, а сам поднялся, застегнул брюки и плюхнулся на диван, блаженно раскинувшись на нем и откинув на спинку голову. Элиза, истерзанная, избитая, в разодранной одежде, тихо и униженно плакала на полу. На ее плечах и груди синели укусы, блузка была разодрана в клочья, один сосок был прокушен до крови и распух.
От омерзения Элизу трясло, она боялась прикоснуться к себе, к своим бедрам, по внутренней стороне которых стекало семя вперемежку с ее кровью — прямо на ворсистый белоснежный ковер.
Насильник, немного отдохнув, поднялся, раскрыл глаза.
Непринужденно закинув ногу на ногу, он взял недопитую Элизой чашку кофе и пригубил ее, с интересом рассматривая свою униженную, истерзанную жертву.
— А ты ничего, — одобрительно протянул он, глядя, как Элиза содрогается от рыданий и пытается прикрыться обрывками одежды. — Нейросеть — смена локации. Вместе.
— Нет, пожалуйста…
Но насильнику понравилось играть с ней.
Он брал ее много раз — связанную, с руками, пристегнутыми к постели, догоняя на безлюдной ночной улице, отыскивая в пустынном офисе. Ему нравилось пробовать ее страх, ее отчаяние и наивную мечту на то, что в этот раз он не найдет ее, скрючившуюся под офисным столом, пройдет мимо, и ей удастся спастись от него.
Нет.
Он находил ее всегда, вытаскивал, кричащую, за волосы из ее укрытия и насиловал снова и снова, каждый раз оставляя кровавые пятна на ее белье.
Элизе казалось, что это не кончится никогда. Ее горло уже саднило от крика, все тело было словно раздроблено, каждый его сантиметр горел от побоев, и когда насильник, наконец, насытился своей властью над подавленной жертвой, когда она уже не могла сопротивляться и кричать, он оставил ее.
— Еще увидимся, крошка, — пообещал он, омерзительно присосавшись горячим ртом к ее вспухшим от рева губам, и исчез.
Элиза, содрогаясь в истерике, так и осталась лежать на полу.
У нее не было сил — ни моральных, ни физических, — чтобы подняться, она отказывалась верить в то, что этот кошмар — это та самая Нейросеть, в которую она так стремилась, в которую она вложила все свои средства и которой отдала свою жизнь в надежде на то, что все ее мечты сбудутся.
— Это нечестно, нечестно! — заорала она своим сорванным голосом, в истерике извиваясь, выгибаясь дугой на полу, словно стараясь своим бьющимся телом разорвать ткань страшной виртуальной реальности. — Я заплатила, я же заплатила!
Ее крик сорвался в рыдания, она визжала, яростно кусая свои руки, чтобы болью отрезвить себя и заглушить крик.
— Смена локации, — верещала она, багровая от криков. Ее глаза налились кровью и смотрели бессмысленно и полубезумно. — Смена локации!
Ей была ужасна одна мысль о том, что насильник с таким красивым лицом вновь вернется сюда, найдет ее и все повторится вновь. Куда угодно, только не с ним, только не это!
— Смена локации принята, — нежным голосом ответила Нейросеть.
Элиза не заметила перемещения; она лишь мгновенно ощутила холод твердых камней под спиной и села, оглушенная тишиной. В ноздри ударил омерзительный запах — стоячей тухлой воды, гнили и нечистот. Элиза лежала на охапке гнилой соломы, на девушке была надета какая-то грубая рубашка из мешковины, колючая и абсолютно не согревающая.
Каменный мешок, в котором она оказалась, был лишен окон, свет проникал в него из коридора, через решетку, чуть тронутую ржой от сырости. Элиза дрожащей рукой коснулась стены — камни были холодные, осклизлые. Копоть въелась в стены, и влага катилась по ним черными мутными слезами.
В темному углу, далеко от скудно освещенного коридора, стоял грубо сколоченный стол.
Расширенными от ужаса глазами Элиза смотрела на разложенные на нем металлические инструменты — шипастые, хищные, страшные.
— Это же… — пробормотала она, затравленно озираясь. От ужаса, накатившего на нее, она ощутила сильнейший приступ удушья, такой мощный, что некоторое время не могла вдохнуть и лишь издавала какие-то булькающие звуки. Затем ее тяжело вырвало, и она с воплем накинулась на стену, сумасшедше царапая ее, сдирая в кровь пальцы, ломая ногти.
Это была пыточная камера, ровно такая, о каких она читала в своих книгах о Великой Инквизиции. Ее зрение привыкло к полумраку, и из темноты, словно зловещие призраки, стали выступать отвратительные приспособления для причинения мучений людям — дыба, железный шипастый стул с горсткой золы под почерневшим сидением, жаровня, оснащенная кандалами.
То, что с ней должно было произойти, было ужаснее и чудовищнее того, что уже случилось, и Элиза впала в отчаяние и безумие, скребя окровавленными пальцами грязные скользкие камни, визжа и воя.
Когда все кончилось, он оставил ее на полу, а сам поднялся, застегнул брюки и плюхнулся на диван, блаженно раскинувшись на нем и откинув на спинку голову. Элиза, истерзанная, избитая, в разодранной одежде, тихо и униженно плакала на полу. На ее плечах и груди синели укусы, блузка была разодрана в клочья, один сосок был прокушен до крови и распух.
От омерзения Элизу трясло, она боялась прикоснуться к себе, к своим бедрам, по внутренней стороне которых стекало семя вперемежку с ее кровью — прямо на ворсистый белоснежный ковер.
Насильник, немного отдохнув, поднялся, раскрыл глаза.
Непринужденно закинув ногу на ногу, он взял недопитую Элизой чашку кофе и пригубил ее, с интересом рассматривая свою униженную, истерзанную жертву.
— А ты ничего, — одобрительно протянул он, глядя, как Элиза содрогается от рыданий и пытается прикрыться обрывками одежды. — Нейросеть — смена локации. Вместе.
— Нет, пожалуйста…
Но насильнику понравилось играть с ней.
Он брал ее много раз — связанную, с руками, пристегнутыми к постели, догоняя на безлюдной ночной улице, отыскивая в пустынном офисе. Ему нравилось пробовать ее страх, ее отчаяние и наивную мечту на то, что в этот раз он не найдет ее, скрючившуюся под офисным столом, пройдет мимо, и ей удастся спастись от него.
Нет.
Он находил ее всегда, вытаскивал, кричащую, за волосы из ее укрытия и насиловал снова и снова, каждый раз оставляя кровавые пятна на ее белье.
Элизе казалось, что это не кончится никогда. Ее горло уже саднило от крика, все тело было словно раздроблено, каждый его сантиметр горел от побоев, и когда насильник, наконец, насытился своей властью над подавленной жертвой, когда она уже не могла сопротивляться и кричать, он оставил ее.
— Еще увидимся, крошка, — пообещал он, омерзительно присосавшись горячим ртом к ее вспухшим от рева губам, и исчез.
Элиза, содрогаясь в истерике, так и осталась лежать на полу.
У нее не было сил — ни моральных, ни физических, — чтобы подняться, она отказывалась верить в то, что этот кошмар — это та самая Нейросеть, в которую она так стремилась, в которую она вложила все свои средства и которой отдала свою жизнь в надежде на то, что все ее мечты сбудутся.
— Это нечестно, нечестно! — заорала она своим сорванным голосом, в истерике извиваясь, выгибаясь дугой на полу, словно стараясь своим бьющимся телом разорвать ткань страшной виртуальной реальности. — Я заплатила, я же заплатила!
Ее крик сорвался в рыдания, она визжала, яростно кусая свои руки, чтобы болью отрезвить себя и заглушить крик.
— Смена локации, — верещала она, багровая от криков. Ее глаза налились кровью и смотрели бессмысленно и полубезумно. — Смена локации!
Ей была ужасна одна мысль о том, что насильник с таким красивым лицом вновь вернется сюда, найдет ее и все повторится вновь. Куда угодно, только не с ним, только не это!
— Смена локации принята, — нежным голосом ответила Нейросеть.
Элиза не заметила перемещения; она лишь мгновенно ощутила холод твердых камней под спиной и села, оглушенная тишиной. В ноздри ударил омерзительный запах — стоячей тухлой воды, гнили и нечистот. Элиза лежала на охапке гнилой соломы, на девушке была надета какая-то грубая рубашка из мешковины, колючая и абсолютно не согревающая.
Каменный мешок, в котором она оказалась, был лишен окон, свет проникал в него из коридора, через решетку, чуть тронутую ржой от сырости. Элиза дрожащей рукой коснулась стены — камни были холодные, осклизлые. Копоть въелась в стены, и влага катилась по ним черными мутными слезами.
В темному углу, далеко от скудно освещенного коридора, стоял грубо сколоченный стол.
Расширенными от ужаса глазами Элиза смотрела на разложенные на нем металлические инструменты — шипастые, хищные, страшные.
— Это же… — пробормотала она, затравленно озираясь. От ужаса, накатившего на нее, она ощутила сильнейший приступ удушья, такой мощный, что некоторое время не могла вдохнуть и лишь издавала какие-то булькающие звуки. Затем ее тяжело вырвало, и она с воплем накинулась на стену, сумасшедше царапая ее, сдирая в кровь пальцы, ломая ногти.
Это была пыточная камера, ровно такая, о каких она читала в своих книгах о Великой Инквизиции. Ее зрение привыкло к полумраку, и из темноты, словно зловещие призраки, стали выступать отвратительные приспособления для причинения мучений людям — дыба, железный шипастый стул с горсткой золы под почерневшим сидением, жаровня, оснащенная кандалами.
То, что с ней должно было произойти, было ужаснее и чудовищнее того, что уже случилось, и Элиза впала в отчаяние и безумие, скребя окровавленными пальцами грязные скользкие камни, визжа и воя.
Страница 24 из 25
