Она ждала его и боялась, что он не придёт. Но самое страшное началось именно с его приходом…
12 мин, 33 сек 17
Сара начала задыхаться: сначала от наслаждения, затем от неожиданности, а после от нехватки кислорода. Закатив глаза, задрав голову, она пыталась дышать — и ничего не получалось. А Джон продолжал целовать её, проникая в самое её естество… Но как такое возможно? Или это только казалось?…
Наконец в её голове окончательно помутилось и будто бы что-то рухнуло, и Сара, кажется, потеряла сознание.
Вторично очнулась она в комнате, в собственной комнате, точнее спальне, обнажённая и привязанная за руки за ноги к кровати. Она лежала навзничь на простыне. Никаких одеяла и подушек не было и в помине.
Что происходит? — метнулась голодным ужом внезапная мысль. Метнулась и застыла, быстрая, сильная, агрессивная — однако совершенно не ядовитая. Не опасная.
И голова… Голова её продолжала быть пустой, как выеденный или сгнивший изнутри арбуз. Лишь оболочка — и ничего больше. Но так не бывает… не бывает!… Где-то должно остаться то, что было. Где-то должно…
Вместе с тем, несмотря на отсутствие мыслей — а правильнее будет сказать, на фрагментарные, редкие, но неостановимо накатывающие ментальные волны, — разум Сары оставался девственно чист. Она всё видела, понимала и сознавала. Как бы хотела она закрыть глаза, заплакать, зарыдать, зареветь! Потерять сознание! От чего угодно: от позора, от ненависти, да хоть от желания!… Но не могла этого сделать. Она всё зрела и ощущала — однако власть над её собственным телом словно бы выветрилась, исчезла, испарилась, вышла сквозь поры, оставив по себе лишь горькое чувство разочарования и бесполезного и болезненного ожидания возвращения. Безнадёжного.
И запах пота. О да, этот запах она чувствовала лучше всего. Сладкий, дурманящий, ослепительный… убивающий!
Прежде чем пришло понимание, что именно творится с ней в месте, которое она отчего-то всегда считала только лишь своим, неприступной крепостью и защитой в любые времена, прежде чем это случилось, она поняла, чей это запах. Её. Её! Её мозг дурманил, сводил с ума, убивал и насиловал тот аромат, который она считала своими щитом и мечом. То, что подчиняло и бросало в жерло вулкана или на дно Северно-Ледовитого океана поклонников и потенциальных партнёров и мужей. То, из-за чего она, как теперь понимала, не могла построить подлинные, обыкновенные отношения — семейные и чистые. Она пахла не так; она пахла по-другому, иначе. Слишком… хорошо. Грязно, соблазнительно. Вот как она пахла.
И сейчас этот запах врывался ей в сознание, чтобы рассказать, что и как она делала с другими, чтобы стереть её, уничтожить, расчленить, наказать.
— Нет, нет… Пожалуйста, нет…
А потом:
— Простите… Простите меня!… Простите все!…
Она то ли кричала, то ли молчала, что, впрочем, не имело значения.
Запах становился всё концентрированнее. Её мозги плавились, точно на жаровне. И воспоминания — воспоминания врывались одно за другим.
Николас.
Артемий.
Илия.
Фарух.
И этот, как его… имя которого она постоянно забывала, невзирая на то, что даже была за ним, единственным, замужем.
И многие-многие иные. Огромное количество! О господи, неужели она такая шлюха?
Нет, нет…
— Нет…
А между тем все эти люди, мужчины, парни, мальчики, начиная с самого раннего её «увлечения» в детстве и заканчивая сим моментом окончательной взрослости, танцевали перед ней, плясали, прыгали и корчились, будто в чьей-то дьявольской постановке. Изворачивались, изгибались, извивались, напоминая о самых отвратительных, жестоких и болезненных вещах. Для них — не для неё. Кто стал её режиссёром, оператором, сценаристом и главным и любимым актёром?
Он. Её последний и, судя по всему, единственный. Джон.
— Джон…
Но теперь, похоже, жертвы и охотник поменялись местами.
«Я тебя не люблю».
«Ты мне не нужен».
«Давай расстанемся».
«Как хочешь».
«Я не помню».
«Я не знаю, чего мне хочется».
«Я одиночка».
«Я хищница»…
И сотни, сотни, сотни других слов!
И действий:
Я не пришла.
Я забыла.
Я перестала общаться.
Я обиделась.
Я изменила.
Я спровоцировала.
Я гулящая.
Я безответственная…
А главное, у всего этого не было причины. Вернее, была, но всего лишь одна, и столь несущественная, что Саре захотелось облиться кровавыми слезами. Чтобы её глаза лопнули и вытекли — вместе со знанием и памятью, вместе с жизнью.
Но не получалось. И она продолжала смотреть фильмы в неизведанном ранее кинотеатре какого-то безжалостного показывателя. Новоиспечённого директора её существования.
Как же его зовут… А, Джон…
— Нет: меня зовут так же, как твоего мужа, — послышался голос.
Только ли послышался?
Сара распахнула глаза — и вдруг поняла, что всё это время лежала зажмурившись, а картинки, явившиеся ей, были словно бы ментальной проекцией комиксов для взрослых. Она распахнула глаза — и закричала. Так, что содрогнулись стены. Однако она понимала: никто не придёт ей на помощь. Она никому не интересна. Все её ненавидят, кто тайно, а кто в открытую. Но даже этого она не понимала — тогда, не теперь. О боже, как она была слепа!
Наконец в её голове окончательно помутилось и будто бы что-то рухнуло, и Сара, кажется, потеряла сознание.
Вторично очнулась она в комнате, в собственной комнате, точнее спальне, обнажённая и привязанная за руки за ноги к кровати. Она лежала навзничь на простыне. Никаких одеяла и подушек не было и в помине.
Что происходит? — метнулась голодным ужом внезапная мысль. Метнулась и застыла, быстрая, сильная, агрессивная — однако совершенно не ядовитая. Не опасная.
И голова… Голова её продолжала быть пустой, как выеденный или сгнивший изнутри арбуз. Лишь оболочка — и ничего больше. Но так не бывает… не бывает!… Где-то должно остаться то, что было. Где-то должно…
Вместе с тем, несмотря на отсутствие мыслей — а правильнее будет сказать, на фрагментарные, редкие, но неостановимо накатывающие ментальные волны, — разум Сары оставался девственно чист. Она всё видела, понимала и сознавала. Как бы хотела она закрыть глаза, заплакать, зарыдать, зареветь! Потерять сознание! От чего угодно: от позора, от ненависти, да хоть от желания!… Но не могла этого сделать. Она всё зрела и ощущала — однако власть над её собственным телом словно бы выветрилась, исчезла, испарилась, вышла сквозь поры, оставив по себе лишь горькое чувство разочарования и бесполезного и болезненного ожидания возвращения. Безнадёжного.
И запах пота. О да, этот запах она чувствовала лучше всего. Сладкий, дурманящий, ослепительный… убивающий!
Прежде чем пришло понимание, что именно творится с ней в месте, которое она отчего-то всегда считала только лишь своим, неприступной крепостью и защитой в любые времена, прежде чем это случилось, она поняла, чей это запах. Её. Её! Её мозг дурманил, сводил с ума, убивал и насиловал тот аромат, который она считала своими щитом и мечом. То, что подчиняло и бросало в жерло вулкана или на дно Северно-Ледовитого океана поклонников и потенциальных партнёров и мужей. То, из-за чего она, как теперь понимала, не могла построить подлинные, обыкновенные отношения — семейные и чистые. Она пахла не так; она пахла по-другому, иначе. Слишком… хорошо. Грязно, соблазнительно. Вот как она пахла.
И сейчас этот запах врывался ей в сознание, чтобы рассказать, что и как она делала с другими, чтобы стереть её, уничтожить, расчленить, наказать.
— Нет, нет… Пожалуйста, нет…
А потом:
— Простите… Простите меня!… Простите все!…
Она то ли кричала, то ли молчала, что, впрочем, не имело значения.
Запах становился всё концентрированнее. Её мозги плавились, точно на жаровне. И воспоминания — воспоминания врывались одно за другим.
Николас.
Артемий.
Илия.
Фарух.
И этот, как его… имя которого она постоянно забывала, невзирая на то, что даже была за ним, единственным, замужем.
И многие-многие иные. Огромное количество! О господи, неужели она такая шлюха?
Нет, нет…
— Нет…
А между тем все эти люди, мужчины, парни, мальчики, начиная с самого раннего её «увлечения» в детстве и заканчивая сим моментом окончательной взрослости, танцевали перед ней, плясали, прыгали и корчились, будто в чьей-то дьявольской постановке. Изворачивались, изгибались, извивались, напоминая о самых отвратительных, жестоких и болезненных вещах. Для них — не для неё. Кто стал её режиссёром, оператором, сценаристом и главным и любимым актёром?
Он. Её последний и, судя по всему, единственный. Джон.
— Джон…
Но теперь, похоже, жертвы и охотник поменялись местами.
«Я тебя не люблю».
«Ты мне не нужен».
«Давай расстанемся».
«Как хочешь».
«Я не помню».
«Я не знаю, чего мне хочется».
«Я одиночка».
«Я хищница»…
И сотни, сотни, сотни других слов!
И действий:
Я не пришла.
Я забыла.
Я перестала общаться.
Я обиделась.
Я изменила.
Я спровоцировала.
Я гулящая.
Я безответственная…
А главное, у всего этого не было причины. Вернее, была, но всего лишь одна, и столь несущественная, что Саре захотелось облиться кровавыми слезами. Чтобы её глаза лопнули и вытекли — вместе со знанием и памятью, вместе с жизнью.
Но не получалось. И она продолжала смотреть фильмы в неизведанном ранее кинотеатре какого-то безжалостного показывателя. Новоиспечённого директора её существования.
Как же его зовут… А, Джон…
— Нет: меня зовут так же, как твоего мужа, — послышался голос.
Только ли послышался?
Сара распахнула глаза — и вдруг поняла, что всё это время лежала зажмурившись, а картинки, явившиеся ей, были словно бы ментальной проекцией комиксов для взрослых. Она распахнула глаза — и закричала. Так, что содрогнулись стены. Однако она понимала: никто не придёт ей на помощь. Она никому не интересна. Все её ненавидят, кто тайно, а кто в открытую. Но даже этого она не понимала — тогда, не теперь. О боже, как она была слепа!
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 2 из 4
