Когда гость приходит не вовремя

Она глядела раскрытыми, слезящимися зелёными глазами прямо в карие очи, тёмные, хладные, безрадостные. И ей чудилось… движение. Не настало ли время для картинок восемнадцать плюс? Бывают ведь и такие комиксы.

Она попыталась пошевелиться, только куда там: связана она была на совесть. Крепко и надёжно, прочной и толстой, верёвкой, так же как она привязывала к себе мужчин. Разница в одном: их она могла освободить, потом, в самом конце. Если пожелает. Но она не хотела… А освободиться самой, спастись сейчас? Немыслимо!

Движение стало более навязчивым, более… ощутимым. И — желанным.

Она могла не переводить взгляда, потому что всё сознавала и без ненужных действий, просто всесильным и всеведущим подсознанием. Но всё же сделала это. И увидела огромных размеров, почти лошадиный пенис, входящий и выходящий из неё.

Её рот распахнулся, так широко, как не открывался даже на приёме у дантиста, и крик боли, ярости и гнева уже готов был вырваться наружу — когда его сменило какое-то невнятное постанывание.

Почему у него карие глаза? — металась незваная мысль, неясная, непонятная и неуместная.

— Почему карие глаза? Были же синие! Почему карие? Карие! Почему карие?…

А пенис продолжал входить и выходить, словно поезд в туннель и из туннеля. С каждым толчком она чувствовала приближающийся взрыв наслаждения и ненавидела себя за это. Концовка подступала, обнажая острые голодные зубы; Сара задыхалась, и хотелось бы ей думать, что кислород оставляет её от ужаса или какой-то обыденной физической причины, асфиксии или чего-то в этом роде.

Но нет. Просто ей нравилось. Ей нравилось, как здоровенный, громадный, «лошадиный» пенис входит в её источающее смертоносный, убивающий сладостью и неотвратимым удовольствием запах влагалище и выходит из него, будто бы ещё более раздавшись в размерах, входит и выходит, входит и выходит, входит и выходит… И разрастается, и расширяет её, как куклу, и надувает, как воздушный шар. И… и… и…

Ааааа!

От её крика полопались стёкла. Вазы. Все стеклянные и керамические предметы. Попадали игрушки с полок. Свалилась на паркет, перед тем треснув, с подставки электрогитара стратокастер. И пошли трещинами стены, пол, потолок…

Сара изливалась и изливалась, не в силах отвести взгляда от прекрасного и чудовищного лица с карими — карими! — глазами. Лица Джона… Или нет?

Она не могла остановиться. Она текла, фонтанировала, брызгала. А лицо перед ней, бесстрастное и молчаливое, размывалось, превращаясь в кашу.

Сара не чувствовала в себе спермы. Как так? Неужели он не кончил? Но этого не может быть!… Или вынул и… Что? Что произошло?!…

— Ааа! Я!… Помоги! Помоги мне!…

Он молчал.

Тогда она завопила, будто собака, которую режут на части.

— Я помню. Помню твоё имя! Тебя зовут не Джон. Не Джон! Тебя зовут… Тебя зовут!…

Она назвала имя. Она, чёрт возьми, назвала его! Но правильно ли? Верно ли она вспомнила? После стольких-то лет…

Слёзы текли градом. Влагалище, казалось, сейчас разорвёт. Сама она то напрягалась, то расслаблялась из-за накатывающих волн наслаждения. Такое невозможно вынести.

И вот, в момент, который показался ей последним, что-то проступило через влажную стену, сквозь мощные и толстые струи водопада. Лицо.

Лицо!

Но не то же лицо, что на видео в социальной сети знакомств. И не лик «безымянного» мужчины с карими глазами. Это было лицо… женщины. Прекрасной женщины, чем-то отдалённо похожей на мужчину. Тоже кареглазой женщины с красивейшей, немного скромной улыбкой. Женщины, очень напоминавшей… кого? Мать вашу, кого?!

Женщина с глазами цвета дорогого кофе, с небольшим добавлением сливок. Цвета не самого тёмного оникса. Притягательной внешности, насколько она могла разглядеть, дама с правильными чертами лица и выражением неизбывного удовлетворения на овальном лице. Бледном, но розовеющем с каждым мгновением…

Всё окончательно размылось в кашу.

Приступ оргазма наконец прекратился. В ней словно бы не осталось более никаких жидкостей и даже как будто внутренних органов. Она осела и затихла. Но не умерла. О нет, она была жива. Однако, возможно, лучше бы она погибла.

Потому что сильные руки отвязали её от кровати… А потом грубо подняли… И куда-то понесли… И что-то вошло в неё, но не большое и толстое, а тонкое и острое — и почти столь же длинное… И вошло не в промежность, или попку, или рот — да, да, она так любит, это правда, она признаётся, пожалуйста, услышьте все, она любит, любит, любит, только отпустите, только простите её, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!…

Но прощать её, судя по всему, было некому. Тонкое и острое, вероятно, лезвие, пронзило руку… Закапала кровь… Она дёрнулась… Что-то разлилось по телу… Наркоз?… Наркоз…

А потом она упала и больше не поднялась… Во всяком случае, до определённого момента.

Кто-то ходил над ней. Говорил, шумел. Кто-то поднял её и снова куда-то понёс. Что-то завывало, кто-то кричал, кто-то кричал или шептал. Только она всего этого не слышала и не видела.