В моем положении вспоминать свои вчерашние шутки по поводу яркого полуденного солнца — последнее дело. Но оцените, какова ирония! Еще меньше суток назад я изводился от раздражения по этому поводу, а теперь стою в полной темноте, с дрожащими руками, выключенным телефоном и умоляю себя сделать хоть один спасительный шаг вперед. Надо выбраться отсюда!
68 мин, 16 сек 4535
— А он трясся из-за того, что боялся разоблачения! Иногда он впадал в отчаяние и ярость… начинал колотить меня.
«По какой злой иронии он не умер сразу?» — спросил я себя, отворачиваясь.
Сочувствие во мне боролось с фобией и новыми фактами, от которых, при виде этого раненного человека, подступала дурнота. Даже лежа на полу, связанный и в крови, он имел власть уничтожить всю мою мыслительную деятельность. Я прекрасно понимал, что таким образом не смогу помочь ему.
Спаситель должен быть сильнее спасателя. Я ведь хотел его спасти, правда?
Пусть уже ничего не изменить и тело его мертво. Я обязан был быть сильнее этого сгустка агонизирующей памяти.
— Ты все еще тут, — заметил я, как бы между делом, старательно отводя взгляд.
— А куда же я денусь?! — взвыл он.
— Я к тому, что игра продолжается, так? Мы вспомнили, как ты попал сюда, но это, очевидно, не все, что нужно вспомнить. Что было дальше?
— Не помню.
— Ты лежал в подвале, Себастьян навещал тебя, так? А потом?
— Не помню!
— Да что ты за чучело такое?! — закричал я и за секунду преодолел разделяющее нас расстояние. Я схватил его за горло и сдавил. — Вспоминай!
Он захрипел и задергался, что еще больше распалило меня. Да, это было ужасно, это было чудовищно, но я внезапно понял, что ощущаю небывалый прилив уверенности, что вот-вот, и страх будет побежден. Где-то на краю разума еще удерживалось сочувствие, лепетавшее нечто вроде: «Это для нашего общего блага», но азарт и нахлынувшие эмоции смывали его за борт вместе со всем человеческим.
— Вспоминай, пока я не сломал тебе что-нибудь, — сквозь зубы потребовал я, втайне от самого себя надеясь, что он продолжит ломаться, потому что в таком случае мне тоже можно будет продолжать душить его. Кажется, он умолял пощадить. По крайней мере, я видел это в его глазах, огромных от боли и страха. Я и сам не заметил, как отпустил его горло, но то, что делал дальше, уже не мог объяснить и себе самому — меня просто понесло.
В какой-то момент я с ужасом понял, что поправляю ему грим, рисуя на лице его же кровью из ран, полностью повторяя тот рисунок, который увидел на нем в первую нашу встречу.
К счастью, меня остановил телефонный звонок. Я изъял из кармана дрожащими окровавленными руками телефон и ответил.
— Я еле дозвонился! — кричал обеспокоенный начальник. Что у тебя там происходит?!
— Ничего, — пробормотал я, разглядывая свою липкую от крови руку. — Я работаю.
— Я же сказал тебе убираться оттуда!
— Я снаружи работаю, не беспокойся.
— Я сейчас буду! Никуда не уходи!
Клоун выжидательно и со страхом смотрел на меня, всхлипывая и дергаясь.
Безумие. Но мне придется продолжать думать в контексте этого безумия, пока я сам окончательно не скатился в него от видений, призраков и недосыпания. Пока не стал животным, пусть даже по отношению к тому, кто уже умер.
А он, вообще, умер? Похоже, придется разгадать эту загадку до конца.
8.
— Это все из-за тебя! Это все из-за тебя, это все…
Себастьян, копошился в углу. Он пыхтел, срывался на всхлипы и рыдания, бормотал и тревожно оглядывался на лестницу. Он был очень занят.
Я безмолвно стоял у лестницы, огорошенный новой сценой, начавшейся, как они тут любят делать, с середины. Клоун стонал на своем месте и уже, кажется, бредил от подскочившей температуры.
— Это все из-за тебя.
Наконец, мне удалось разглядеть, что он так тщательно утрамбовывал в ящик — тело ребенка лет десяти. Сердце мое болезненно сжалось. Затошнило. Но я взял себя в руки и продолжил наблюдать — другого пути разрешить ситуацию, очевидно, не было.
— Из-за тебя! Видишь?! Видишь, что мне пришлось сделать?!
Клоун (снова связанный, с заткнутым ртом, истекающий кровью), замотал головой и застонал громче, словно отказываясь принимать на себя смерть ребенка.
— Это все из-за тебя! — снова повторил Себастьян, подбегая и нанося удар начищенным ботинком в область живота. — Он хотел посмотреть, что это я делаю в подвале каждый день! Я же не мог показать ему! Я же не мог! Я же не мог!
Я отвернулся снова, но тут же столкнулся лицом к лицу с Фигурой, занимавшей позицию за мой спиной. Сквозь меня уставилась неровная маска с двумя провалами глаз. Грубо говоря, ничего кроме этих провалов на ней и не было. Черные дыры уходили в глубь головы, зияя маленькими пропастями.
Пока я содрогался от неожиданности и отвращения, фигура проплыла мимо меня и осторожно спросила у Себастьяна:
— А что, если родители спросят, где малыш?
Себастьян вздрогнул всем телом от этих слов и замер, безумно сверкая глазами. Избиение клоуна приостановилось.
— Они уже слышали стоны в подвале. Мать говорит, что ей что-то показалось. Она может придти сюда!
Себастьян схватил окровавленный молоток.
— Нельзя ей приходить сюда! Она узнает, что я сделал!
— Ты псих! — не выдержал я, когда понял, что он идет убивать собственную мать. Да, она злобная мегера, жердеобразное чудовище в юбке и тиран, но и ее было безумно жалко, я уже не говорю про младшего брата, убитого, в общем-то, ни за что! — Может, и отца сразу порешишь заодно?!
«По какой злой иронии он не умер сразу?» — спросил я себя, отворачиваясь.
Сочувствие во мне боролось с фобией и новыми фактами, от которых, при виде этого раненного человека, подступала дурнота. Даже лежа на полу, связанный и в крови, он имел власть уничтожить всю мою мыслительную деятельность. Я прекрасно понимал, что таким образом не смогу помочь ему.
Спаситель должен быть сильнее спасателя. Я ведь хотел его спасти, правда?
Пусть уже ничего не изменить и тело его мертво. Я обязан был быть сильнее этого сгустка агонизирующей памяти.
— Ты все еще тут, — заметил я, как бы между делом, старательно отводя взгляд.
— А куда же я денусь?! — взвыл он.
— Я к тому, что игра продолжается, так? Мы вспомнили, как ты попал сюда, но это, очевидно, не все, что нужно вспомнить. Что было дальше?
— Не помню.
— Ты лежал в подвале, Себастьян навещал тебя, так? А потом?
— Не помню!
— Да что ты за чучело такое?! — закричал я и за секунду преодолел разделяющее нас расстояние. Я схватил его за горло и сдавил. — Вспоминай!
Он захрипел и задергался, что еще больше распалило меня. Да, это было ужасно, это было чудовищно, но я внезапно понял, что ощущаю небывалый прилив уверенности, что вот-вот, и страх будет побежден. Где-то на краю разума еще удерживалось сочувствие, лепетавшее нечто вроде: «Это для нашего общего блага», но азарт и нахлынувшие эмоции смывали его за борт вместе со всем человеческим.
— Вспоминай, пока я не сломал тебе что-нибудь, — сквозь зубы потребовал я, втайне от самого себя надеясь, что он продолжит ломаться, потому что в таком случае мне тоже можно будет продолжать душить его. Кажется, он умолял пощадить. По крайней мере, я видел это в его глазах, огромных от боли и страха. Я и сам не заметил, как отпустил его горло, но то, что делал дальше, уже не мог объяснить и себе самому — меня просто понесло.
В какой-то момент я с ужасом понял, что поправляю ему грим, рисуя на лице его же кровью из ран, полностью повторяя тот рисунок, который увидел на нем в первую нашу встречу.
К счастью, меня остановил телефонный звонок. Я изъял из кармана дрожащими окровавленными руками телефон и ответил.
— Я еле дозвонился! — кричал обеспокоенный начальник. Что у тебя там происходит?!
— Ничего, — пробормотал я, разглядывая свою липкую от крови руку. — Я работаю.
— Я же сказал тебе убираться оттуда!
— Я снаружи работаю, не беспокойся.
— Я сейчас буду! Никуда не уходи!
Клоун выжидательно и со страхом смотрел на меня, всхлипывая и дергаясь.
Безумие. Но мне придется продолжать думать в контексте этого безумия, пока я сам окончательно не скатился в него от видений, призраков и недосыпания. Пока не стал животным, пусть даже по отношению к тому, кто уже умер.
А он, вообще, умер? Похоже, придется разгадать эту загадку до конца.
8.
— Это все из-за тебя! Это все из-за тебя, это все…
Себастьян, копошился в углу. Он пыхтел, срывался на всхлипы и рыдания, бормотал и тревожно оглядывался на лестницу. Он был очень занят.
Я безмолвно стоял у лестницы, огорошенный новой сценой, начавшейся, как они тут любят делать, с середины. Клоун стонал на своем месте и уже, кажется, бредил от подскочившей температуры.
— Это все из-за тебя.
Наконец, мне удалось разглядеть, что он так тщательно утрамбовывал в ящик — тело ребенка лет десяти. Сердце мое болезненно сжалось. Затошнило. Но я взял себя в руки и продолжил наблюдать — другого пути разрешить ситуацию, очевидно, не было.
— Из-за тебя! Видишь?! Видишь, что мне пришлось сделать?!
Клоун (снова связанный, с заткнутым ртом, истекающий кровью), замотал головой и застонал громче, словно отказываясь принимать на себя смерть ребенка.
— Это все из-за тебя! — снова повторил Себастьян, подбегая и нанося удар начищенным ботинком в область живота. — Он хотел посмотреть, что это я делаю в подвале каждый день! Я же не мог показать ему! Я же не мог! Я же не мог!
Я отвернулся снова, но тут же столкнулся лицом к лицу с Фигурой, занимавшей позицию за мой спиной. Сквозь меня уставилась неровная маска с двумя провалами глаз. Грубо говоря, ничего кроме этих провалов на ней и не было. Черные дыры уходили в глубь головы, зияя маленькими пропастями.
Пока я содрогался от неожиданности и отвращения, фигура проплыла мимо меня и осторожно спросила у Себастьяна:
— А что, если родители спросят, где малыш?
Себастьян вздрогнул всем телом от этих слов и замер, безумно сверкая глазами. Избиение клоуна приостановилось.
— Они уже слышали стоны в подвале. Мать говорит, что ей что-то показалось. Она может придти сюда!
Себастьян схватил окровавленный молоток.
— Нельзя ей приходить сюда! Она узнает, что я сделал!
— Ты псих! — не выдержал я, когда понял, что он идет убивать собственную мать. Да, она злобная мегера, жердеобразное чудовище в юбке и тиран, но и ее было безумно жалко, я уже не говорю про младшего брата, убитого, в общем-то, ни за что! — Может, и отца сразу порешишь заодно?!
Страница 12 из 18
