Если война подступает к самому порогу, то долг мужчины — защитить свою семью, свой дом и свою страну. Рюдигер фон Шлотерштайн воспринял известие о войне спокойно. Он всегда знал, что настанет день, когда стране пригодится его меч. Его предки всегда были опрой трона, именно вампирам короли Алдании доверяли свою жизнь и безопасность. Его жене остается лишь ждать и молиться чтобы разлука не оказалась вечной.
538 мин, 42 сек 2823
Постепенно он успокоился, Неплохо бы в самом деле, что бы здесь появился кто-нибудь еще, кроме крыс. Эти жуткие твари пока еще боялись его, но с каждым днем наглели все больше. Совали нос в миску с едой, бегали по нему, когда он спал, и были его единственными собеседниками.
Днем еще было слышно шаги и голоса охранников, звон ключей и крики из камеры пыток. Но ночью наступала жуткая, почти сверхъестественная тишина. Темнота в тесном помещении, лишенном окошек, сгущалась, становясь совсем непроглядной даже для него. В такие минуты Рюдигер переставал понимать, жив ли он еще, или уже умер. Страх остаться здесь навсегда, в темном вонючем подвале среди крыс, и никогда не увидеть своих близких, да и просто дневного света, заползал в душу, словно змея, грозил лишить рассудка. В отчаянии он принимался твердить заученные с детства молитвы и незаметно засыпал тяжелым тревожным сном.
В этот раз ему снились родные места. Высокие стройные сосны, уходящие верхушками в синее небо. Берег, заросший травой, в которой краснеют словно капельки крови, ягоды земляники, обрывом спускается вниз, к реке. Здесь пахнет хвоей и сыростью, но женская рука тянет его вперед и увлекает за собой на горячий песок. Полуденное солнце, словно раскаленный огненный шар, неожиданно нависает прямо над ним, рискуя спалить заживо. Он уже чувствует, как трещат волосы и горит кожа. Белый речной песок под босыми ногами раскалился не хуже адской сковородки. Открыв глаза и едва не ослепнув от бьющего в них яркого белого света, он перестает понимать, что сон, а что явь. Над головой действительно синее небо, ясное без единого облачка, и безжалостное июньское солнце, под ногами расскаленое железо. Наконец он понимает, что прикован цепями к дымоходу на крыше здания. Отсюда открывается прекрасный вид на город, видно собор и ратушу, и вдалеке можно разглядеть башни Раунштага. Вот только, солнце жжет все сильнее. Похоже о нем просто забыли, оставив его тут на весь день.
Никогда до этого он не думал, что ласковое летнее солнце может быть таким беспощадным. Несколько лет назад, когда в Куличках восстанавливали старый замок, он не раз забывал надеть рубаху в летнюю жару, настолько увлекали его строительные работы. Расплатой за это были болезненные ожоги и возмущенные причитания жены. Но смазанные особым бальзамом тетушки Крины, они быстро заживали, и не шли ни в какое сравнение, с тем, что происходило сейчас. Лето только вступило в свои права, но жара стояла просто нестерпимая. Солнце, казалось, стало ближе к земле, и жгло всех без пощады. На улицах днем нельзя было застать ни души. Жизнь замирала, и оживлялась к вечеру. Без крайней необходимости люди старались в жару не выходить на улицы. А ему пришлось проторчать на раскаленной крыше целый день, да еще по пояс раздетым. Наконец рядом с ним откинулась крышка люка, и из отверстия появились стражники.
— Э, да он совсем поджарился, наверно долго не протянет, — их голоса делаются тише, и пропадают, в глазах темнеет. В себя он приходит уже в камере.
— Ну что, как там солнышко? — ехидно интересуется епископ.
— Надеюсь, тебе понравилось?
К сожалению, брат Иеремия и слышать о тебе не хочет, к тому же у него ни одной склянки не уцелело, так что с изучением твоих возможностей придется подождать. Ты совсем не хочешь помочь нам, но к счастью вы слишком крепко спите и в это время совершенно беззащитны. Но возможно солнечные ванны улучшили твою память, может ты что-нибудь расскажешь о Чаше Жизни.
Пленник неожиданно улыбается обожженными губами:
— Вот бы взглянуть на нее, может хотя бы покажешь?
Инквизитор становится серьезным.
— Это невозможно, она хранится не здесь… Кстати, я слышал, ты жалуешься на еду и наверное страдаешь от одиночества. Я решил это исправить.
Дверь открылась, и в нее втолкнули испуганного тощего парня с разбитым лицом в когда-то бывшей белой рубахе. Его также приковали к стене, правда его цепь была длиннее и давала некоторую свободу действий. Вскоре епископ с телохранителями покинули их. Небольшое окошко на двери сегодня оставили открытым, и сквозь него в камеру проникает немного света. Новенький, загремев цепью, допрыгал до своего соседа и наклонился над ним, с состраданием рассматривая страшные ожоги на груди и плечах.
Даже лицо обгорело. Насколько он понимал, выжить с такими ожогами невозможно.
— И откуда ты такой закоптившийся, с костра что ли сняли? — вздохнул парень, не ожидая ответа лежавшего перед ним полутрупа. Но тот неожиданно открыл глаза и растянул в улыбке распухшие потрескавшиеся губы, показав острые клыки:
— Не с костра, а всего лишь с крыши. Никогда не думал, что загорать так опасно для жизни!
Его сосед быстро вернулся на свое место и забился в самый угол. Рюдигер с усилием сел, привалившись обожженной спиной к стене. Теперь холодные стены подземелья слегка облегчали нестерпимую боль. Вот уж точно все познается в сравнении! Непристойно ругаясь, он дотянулся до кувшина с водой и с наслаждением выпил все до капли.
Из темного угла неожиданно раздался голос:
Днем еще было слышно шаги и голоса охранников, звон ключей и крики из камеры пыток. Но ночью наступала жуткая, почти сверхъестественная тишина. Темнота в тесном помещении, лишенном окошек, сгущалась, становясь совсем непроглядной даже для него. В такие минуты Рюдигер переставал понимать, жив ли он еще, или уже умер. Страх остаться здесь навсегда, в темном вонючем подвале среди крыс, и никогда не увидеть своих близких, да и просто дневного света, заползал в душу, словно змея, грозил лишить рассудка. В отчаянии он принимался твердить заученные с детства молитвы и незаметно засыпал тяжелым тревожным сном.
В этот раз ему снились родные места. Высокие стройные сосны, уходящие верхушками в синее небо. Берег, заросший травой, в которой краснеют словно капельки крови, ягоды земляники, обрывом спускается вниз, к реке. Здесь пахнет хвоей и сыростью, но женская рука тянет его вперед и увлекает за собой на горячий песок. Полуденное солнце, словно раскаленный огненный шар, неожиданно нависает прямо над ним, рискуя спалить заживо. Он уже чувствует, как трещат волосы и горит кожа. Белый речной песок под босыми ногами раскалился не хуже адской сковородки. Открыв глаза и едва не ослепнув от бьющего в них яркого белого света, он перестает понимать, что сон, а что явь. Над головой действительно синее небо, ясное без единого облачка, и безжалостное июньское солнце, под ногами расскаленое железо. Наконец он понимает, что прикован цепями к дымоходу на крыше здания. Отсюда открывается прекрасный вид на город, видно собор и ратушу, и вдалеке можно разглядеть башни Раунштага. Вот только, солнце жжет все сильнее. Похоже о нем просто забыли, оставив его тут на весь день.
Никогда до этого он не думал, что ласковое летнее солнце может быть таким беспощадным. Несколько лет назад, когда в Куличках восстанавливали старый замок, он не раз забывал надеть рубаху в летнюю жару, настолько увлекали его строительные работы. Расплатой за это были болезненные ожоги и возмущенные причитания жены. Но смазанные особым бальзамом тетушки Крины, они быстро заживали, и не шли ни в какое сравнение, с тем, что происходило сейчас. Лето только вступило в свои права, но жара стояла просто нестерпимая. Солнце, казалось, стало ближе к земле, и жгло всех без пощады. На улицах днем нельзя было застать ни души. Жизнь замирала, и оживлялась к вечеру. Без крайней необходимости люди старались в жару не выходить на улицы. А ему пришлось проторчать на раскаленной крыше целый день, да еще по пояс раздетым. Наконец рядом с ним откинулась крышка люка, и из отверстия появились стражники.
— Э, да он совсем поджарился, наверно долго не протянет, — их голоса делаются тише, и пропадают, в глазах темнеет. В себя он приходит уже в камере.
— Ну что, как там солнышко? — ехидно интересуется епископ.
— Надеюсь, тебе понравилось?
К сожалению, брат Иеремия и слышать о тебе не хочет, к тому же у него ни одной склянки не уцелело, так что с изучением твоих возможностей придется подождать. Ты совсем не хочешь помочь нам, но к счастью вы слишком крепко спите и в это время совершенно беззащитны. Но возможно солнечные ванны улучшили твою память, может ты что-нибудь расскажешь о Чаше Жизни.
Пленник неожиданно улыбается обожженными губами:
— Вот бы взглянуть на нее, может хотя бы покажешь?
Инквизитор становится серьезным.
— Это невозможно, она хранится не здесь… Кстати, я слышал, ты жалуешься на еду и наверное страдаешь от одиночества. Я решил это исправить.
Дверь открылась, и в нее втолкнули испуганного тощего парня с разбитым лицом в когда-то бывшей белой рубахе. Его также приковали к стене, правда его цепь была длиннее и давала некоторую свободу действий. Вскоре епископ с телохранителями покинули их. Небольшое окошко на двери сегодня оставили открытым, и сквозь него в камеру проникает немного света. Новенький, загремев цепью, допрыгал до своего соседа и наклонился над ним, с состраданием рассматривая страшные ожоги на груди и плечах.
Даже лицо обгорело. Насколько он понимал, выжить с такими ожогами невозможно.
— И откуда ты такой закоптившийся, с костра что ли сняли? — вздохнул парень, не ожидая ответа лежавшего перед ним полутрупа. Но тот неожиданно открыл глаза и растянул в улыбке распухшие потрескавшиеся губы, показав острые клыки:
— Не с костра, а всего лишь с крыши. Никогда не думал, что загорать так опасно для жизни!
Его сосед быстро вернулся на свое место и забился в самый угол. Рюдигер с усилием сел, привалившись обожженной спиной к стене. Теперь холодные стены подземелья слегка облегчали нестерпимую боль. Вот уж точно все познается в сравнении! Непристойно ругаясь, он дотянулся до кувшина с водой и с наслаждением выпил все до капли.
Из темного угла неожиданно раздался голос:
Страница 95 из 147
