Кадр из фильма (1958). История, которая везде и повсюду, о которой пишут, показывают фильмы, и мои истории разных людей тоже переплетаются в разных рассказах.
18 мин, 6 сек 34
Она села на табурет, у которого она подпилила когда-то ножки, чтобы можно было сидеть и выставить ноги — для отдыха. А при мне две псинки тут же положили свои плешивые головы ей на колени. Кошка Муся запрыгнула на подоконник, откуда она смотрела на меня, когда я стучалась.
— Я им слово дала, — тихо, почти шёпотом сказала она, глядя не на меня, а в пустоту. — Что буду жить, пока они живы. Вот так. Может, это и срабатывает? Я ведь ни разу не болела. Бедно живу, крыша течёт, но живу. Для меня они — дети малые. Забота не даёт сдохнуть от тоски.
Она посмотрела на меня, и в её выцветших глазах блеснула такая бездна одиночества, но не было ни страха, ни отчаяния, а обычная привычка — быть ненужной в старости, — что перехватило горло.
— На 85-летие винца бы красного… — мечтательно улыбнулась она. — Посидим у меня.
Я ушла от неё, когда начало смеркаться.
Но у жизни были свои планы. Я вернулась в дом, где давно стала чужой. В доме, где у него уже была любимая женщина — та самая, что ради него развелась. Мой приезд был не радостью, а тенью, омрачавшей их существование.
Хочется вернуться и навсегда остаться там, где тебя любят и ждут. А таких, как я — одиноких при муже, — очень много, и все они уезжают на «заработки», пашут, и нам кажется, что мы там — счастливые. Может, и не кажется, но домой, который отобрали, возвращаться не хочется давно.
И теперь, когда я думаю о том моём любимом городе, я мечтаю снова в его объятья, устроиться туда, где и там меня ждут. Дом — это где сердцу хорошо, где душа поёт, где радость — это жизнь, откуда не хочется убегать! Я мечтаю добраться до этих садов (а до садов есть такой закуток, где ведь маленький островок жизни сохранил советское — двухэтажки с небольшим участком, с сарайчиками и туалетом на улице, магазин, где владелец не делал ремонт: кафель на полу, плакаты советские, и внутри — как в нашем детстве, только продукты и вещи — современные; выйдешь и снова будто из портала вышел в наш мир — попаданцы такие мне нравятся), и старушка спросила, куда это я хожу. Оказалось, ей тоже за 80, живёт одна, сын приезжает иногда, внуки не любят приезжать, изредка он её забирает на иномарке погостить. Так, у меня теперь там две старушки; кто знает, может, живы. Куплю им гостинцы, ведь они доживают свой век не счастливой старостью. Хочется поздороваться с ней, потом дойти до калитки моей «мамы», постоять и вспомнить её с её верными отдушинами. Фотографии хранят память, память хранит и счастливые минуты, и часы общения, про которых они забыли.
Но я знаю, что однажды приеду, а там будут сидеть соседи. Будут пить чай в её кухоньке с евро окнами, которые они ей вставили себе на будущее. И не знаешь, хорошо ли с ней обращались, как ей жилось под присмотром чужих, которые «решили» её опекать. Ведь соцслужбы не знали про неё, по её словам, никто ни разу не приходил к ней. Я приеду, а её не будет. Ком в горле появится, слёзы; знаю, заплачу. Не выдержу, потому что умерла одинокая старушка, и где-то в холодной земле закопаны её зверюшки — чёрная лысеющая собачка, бежевая болонка и кошка Муся. Кто из них раньше ушёл, кто последним.
Доброта нынче — отрицательное качество. Ненормальная, блаженная, городская сумасшедшая. Но те, кто покупает породистых собак за тысячи долларов и водит их в салоны, — они нормальные. А грязных, голодных, некрасивых, беспородных отгоняют, бросают в них что под руку попадётся, а то и привезут специально — не угодили, портят вид и настроение. А её будут ненавидеть за то, что защищает беззащитных животных, кулак покажет. Ведь она та, которая спасла три живые души; кому это интересно-то?
Я не знаю, встречу ли я её снова. Но я пишу это, чтобы вы, читая, вспомнили её, когда увидите на улице такую же старушку с трясущейся собачкой на руках, ту, которая кормит кошек у подъезда, тех, которые держат в доме пару-три кошки, которые живут тихо, никому не мешают. Купите ей пакет хоть самого дешёвого корма. Не из жалости. Сделайте это для себя, как хайер (хайер, от арабского «хайр» — «благо», «добро») в исламе: культурное дело, помощь другим и добровольное пожертвование. Чтобы однажды, когда вы сами станете старыми, никому не нужными и седыми, кто-то остановился ради вас. Чтобы этот мир не закончился глухим стуком калитки, за которой стоят и молча смотрят в темноту старые, никому не нужные глаза.
2022 — 21.11.26.
— Я им слово дала, — тихо, почти шёпотом сказала она, глядя не на меня, а в пустоту. — Что буду жить, пока они живы. Вот так. Может, это и срабатывает? Я ведь ни разу не болела. Бедно живу, крыша течёт, но живу. Для меня они — дети малые. Забота не даёт сдохнуть от тоски.
Она посмотрела на меня, и в её выцветших глазах блеснула такая бездна одиночества, но не было ни страха, ни отчаяния, а обычная привычка — быть ненужной в старости, — что перехватило горло.
— На 85-летие винца бы красного… — мечтательно улыбнулась она. — Посидим у меня.
Я ушла от неё, когда начало смеркаться.
Но у жизни были свои планы. Я вернулась в дом, где давно стала чужой. В доме, где у него уже была любимая женщина — та самая, что ради него развелась. Мой приезд был не радостью, а тенью, омрачавшей их существование.
Хочется вернуться и навсегда остаться там, где тебя любят и ждут. А таких, как я — одиноких при муже, — очень много, и все они уезжают на «заработки», пашут, и нам кажется, что мы там — счастливые. Может, и не кажется, но домой, который отобрали, возвращаться не хочется давно.
И теперь, когда я думаю о том моём любимом городе, я мечтаю снова в его объятья, устроиться туда, где и там меня ждут. Дом — это где сердцу хорошо, где душа поёт, где радость — это жизнь, откуда не хочется убегать! Я мечтаю добраться до этих садов (а до садов есть такой закуток, где ведь маленький островок жизни сохранил советское — двухэтажки с небольшим участком, с сарайчиками и туалетом на улице, магазин, где владелец не делал ремонт: кафель на полу, плакаты советские, и внутри — как в нашем детстве, только продукты и вещи — современные; выйдешь и снова будто из портала вышел в наш мир — попаданцы такие мне нравятся), и старушка спросила, куда это я хожу. Оказалось, ей тоже за 80, живёт одна, сын приезжает иногда, внуки не любят приезжать, изредка он её забирает на иномарке погостить. Так, у меня теперь там две старушки; кто знает, может, живы. Куплю им гостинцы, ведь они доживают свой век не счастливой старостью. Хочется поздороваться с ней, потом дойти до калитки моей «мамы», постоять и вспомнить её с её верными отдушинами. Фотографии хранят память, память хранит и счастливые минуты, и часы общения, про которых они забыли.
Но я знаю, что однажды приеду, а там будут сидеть соседи. Будут пить чай в её кухоньке с евро окнами, которые они ей вставили себе на будущее. И не знаешь, хорошо ли с ней обращались, как ей жилось под присмотром чужих, которые «решили» её опекать. Ведь соцслужбы не знали про неё, по её словам, никто ни разу не приходил к ней. Я приеду, а её не будет. Ком в горле появится, слёзы; знаю, заплачу. Не выдержу, потому что умерла одинокая старушка, и где-то в холодной земле закопаны её зверюшки — чёрная лысеющая собачка, бежевая болонка и кошка Муся. Кто из них раньше ушёл, кто последним.
Доброта нынче — отрицательное качество. Ненормальная, блаженная, городская сумасшедшая. Но те, кто покупает породистых собак за тысячи долларов и водит их в салоны, — они нормальные. А грязных, голодных, некрасивых, беспородных отгоняют, бросают в них что под руку попадётся, а то и привезут специально — не угодили, портят вид и настроение. А её будут ненавидеть за то, что защищает беззащитных животных, кулак покажет. Ведь она та, которая спасла три живые души; кому это интересно-то?
Я не знаю, встречу ли я её снова. Но я пишу это, чтобы вы, читая, вспомнили её, когда увидите на улице такую же старушку с трясущейся собачкой на руках, ту, которая кормит кошек у подъезда, тех, которые держат в доме пару-три кошки, которые живут тихо, никому не мешают. Купите ей пакет хоть самого дешёвого корма. Не из жалости. Сделайте это для себя, как хайер (хайер, от арабского «хайр» — «благо», «добро») в исламе: культурное дело, помощь другим и добровольное пожертвование. Чтобы однажды, когда вы сами станете старыми, никому не нужными и седыми, кто-то остановился ради вас. Чтобы этот мир не закончился глухим стуком калитки, за которой стоят и молча смотрят в темноту старые, никому не нужные глаза.
2022 — 21.11.26.
История дочитана
Какой след эта история оставила у тебя?
Реакция сохранена в этом браузере. Войдите, чтобы не потерять реакции, ночные метки и трофеи
Страница 5 из 5