Фандом: Гарри Поттер. Ты прости, что тебя не видел яЗа твоей ледяной броней — Мой непонятый, ненавидимый,Возвращайся скорей домой.Улыбаться устал под масками,Мне б вернуться на прежний путь — Без твоей колыбельной ласковойЯ теперь не могу уснуть.Мой уставший, проклятьем меченый,Умоляю, в последний разВозвращайся. Пусть Мойры вещиеКак и прежде, решат за нас.
144 мин, 23 сек 5883
Мотаю головой — говорить сейчас невозможно, каждая секунда промедления — пытка, потому что возвращается страх перед тем, что неизбежно произойдет, если Северус даст себе волю. Дикий, животный страх…
— Пожалуйста, — в отчаянии прошу я, когда чувствую, что волна, затмевающая разум до сих пор, утекает в неизвестном направлении. — Пожалуйста, — тянусь к мелким пуговицам мантии мужа. — Северус…
— Ты боишься, — констатирует он, обнимая и прижимая меня к себе. — Еще не поздно остановиться. Потом я уже не смогу, понимаешь?
Трусливое во мне хочет позорно сбежать, но я почему-то снова лезу на рожон: хватаю губами мочку его уха, заставляя со свистом втянуть воздух и опустить руку мне на задницу.
— К чему это геройство, мистер Поттер? — шепот возле самого уха заставляет бабочек в животе радостно взмахнуть крыльями. — Осталось совсем немного — мы уничтожили большую часть хоркруксов. Тебя я, конечно, никакому Лорду не отдам. Разве ты не хочешь сохранить себя для своей рыжей подружки? Разводиться для этого совсем не обязательно…
Горечь сдавливает мне горло, пока я качаю головой:
— Я уже не думаю о Джинни. Я… Пожалуйста.
Наверное, мой голос звучит до омерзения жалко, потому что Северус встает и скрывается в ванной. Сижу, обхватив себя руками, и до того себя жалко, хоть скули потерявшимся щенком. Закрываю глаза.
— Гарри, да ты что? — только когда меня притягивают на твердые колени, осознаю, что трясусь, как в лихорадке.
— Куда ты ушел? — судорожно схваченный воздух звучит, как всхлип.
— Дурачок, — крепкие руки шарят по мне, потом приподнимают и я оказываюсь на постели, прижатый к ней тяжелым мужским телом.
Это все до боли напоминает нашу несостоявшуюся первую брачную ночь, только я сейчас не каменею от ужаса, а торопливо льну к целующему меня мужчине, рву на нем мантию, чуть ли не отрывая к чертям мелкие пуговки, только бы дотронуться, только бы не так страшно… Северус стаскивает с меня футболку, и, давая мне продышаться, приникает неспешным поцелуем к моему соску. Тепло, и бабочки в животе вовсю машут крыльями, щекоча невидимые струнки организма: я не знал, что может быть от поцелуев так хорошо. Легкие судороги удовольствия расходятся по мне, и я немного расслабляюсь. Хорошо. Не страшно. Он меня не отдаст.
— Я не сделаю тебе больно, обещаю, — Северус подхватывает меня под бедра и стаскивает брюки. — Гарри, Гарри, открой глаза.
Оказывается, я жмурился до кругов перед глазами. Оказывается, муж уже погасил свет, оставив лишь один факел на стене — он уже снял мантию и расстегнул рубашку, и сейчас, оседлав мои бедра, дергает манжеты.
— Давай сюда, — расстегиваю одну пуговицу, вторую и скольжу в объятия уже полуголого Северуса.
Бабочки в животе, наверняка, решают сыграть в квиддич — носятся, как угорелые, щекочут крыльями изнутри, обгоняют друг друга. Хорошо. Не страшно. Уже не страшно — он живой и теплый, он обычный, не демон и не сирена, просто человек, просто… Просто мой муж…
Северус снимает брюки и возвращается ко мне: прижимаясь крепко-крепко, притираясь бедрами к бедрам, он ласково водит руками по моей спине, не давая замерзнуть и испугаться. Жмусь к мужу, как маленький ребенок к матери — руками и ногами оплетая, лишь бы не бояться, не бояться…
А когда трусы пропадают с наших бедер, когда тяжелый, налитой член проходится по моему животу, когда муж вжимается мне в пах так, что там наверняка останется синяк… Вот тогда я снова пугаюсь. Он просто не поместится во мне!
— Успокойся.
На половине слова я затыкаю Снейпа отчаянным, диким, голодным поцелуем. Пусть он замолчит, пусть. Пусть возьмет уже, и пусть все закончится, иначе я сдамся, и больше никогда не почувствую восхитительные сладкие судороги, заставляющие мой член подергиваться от предвкушения. Только бы не бояться…
Снейп все видит и все понимает. Иначе зачем бы ему накрывать мой пах ртом, заставляя выгнуться и заскрести в отчаянии ногтями по простыням? Сладкая, невыносимая пытка пронзает тело — я мечтал об этом с Джинни, но какая Джинни сможет сравниться с ним? Разве волосы Джинни будут нежным шелком ласкать мои бедра в такт движениям мужчины внизу? Разве ее язык будет так вкусно проходиться по раскрывающейся щелке на конце моего члена, собирая капельки смазки? Мерлин, как, где, с кем он этому научился?
— Северус, я сейчас…
Резко отстраняется, и холодный воздух подземелий охлаждает мой влажный от слюны и пота пах. Я и не заметил — я весь мокрый, и простыню подо мной хоть выжимай. Северус не лучше — пряди прилипли к вискам, а губы, наоборот, пересохли, левая рука беспрестанно скользит по крупному члену, заставляя меня неприлично впиться взглядом в такое зрелище. Он будто понимает — и двигает рукой медленнее, позволяя мне рассмотреть и мелькающую между пальцев головку, и редкие темные волоски в паху, и толстую вену, обвивающую член. О чем я думал? Северус такой же мужчина, как и я, и внизу ничем не отличается от меня, и нет у него рогов и хвоста, это все россказни идиотов-старшекурсников, которым заняться больше нечем…
— Пожалуйста, — в отчаянии прошу я, когда чувствую, что волна, затмевающая разум до сих пор, утекает в неизвестном направлении. — Пожалуйста, — тянусь к мелким пуговицам мантии мужа. — Северус…
— Ты боишься, — констатирует он, обнимая и прижимая меня к себе. — Еще не поздно остановиться. Потом я уже не смогу, понимаешь?
Трусливое во мне хочет позорно сбежать, но я почему-то снова лезу на рожон: хватаю губами мочку его уха, заставляя со свистом втянуть воздух и опустить руку мне на задницу.
— К чему это геройство, мистер Поттер? — шепот возле самого уха заставляет бабочек в животе радостно взмахнуть крыльями. — Осталось совсем немного — мы уничтожили большую часть хоркруксов. Тебя я, конечно, никакому Лорду не отдам. Разве ты не хочешь сохранить себя для своей рыжей подружки? Разводиться для этого совсем не обязательно…
Горечь сдавливает мне горло, пока я качаю головой:
— Я уже не думаю о Джинни. Я… Пожалуйста.
Наверное, мой голос звучит до омерзения жалко, потому что Северус встает и скрывается в ванной. Сижу, обхватив себя руками, и до того себя жалко, хоть скули потерявшимся щенком. Закрываю глаза.
— Гарри, да ты что? — только когда меня притягивают на твердые колени, осознаю, что трясусь, как в лихорадке.
— Куда ты ушел? — судорожно схваченный воздух звучит, как всхлип.
— Дурачок, — крепкие руки шарят по мне, потом приподнимают и я оказываюсь на постели, прижатый к ней тяжелым мужским телом.
Это все до боли напоминает нашу несостоявшуюся первую брачную ночь, только я сейчас не каменею от ужаса, а торопливо льну к целующему меня мужчине, рву на нем мантию, чуть ли не отрывая к чертям мелкие пуговки, только бы дотронуться, только бы не так страшно… Северус стаскивает с меня футболку, и, давая мне продышаться, приникает неспешным поцелуем к моему соску. Тепло, и бабочки в животе вовсю машут крыльями, щекоча невидимые струнки организма: я не знал, что может быть от поцелуев так хорошо. Легкие судороги удовольствия расходятся по мне, и я немного расслабляюсь. Хорошо. Не страшно. Он меня не отдаст.
— Я не сделаю тебе больно, обещаю, — Северус подхватывает меня под бедра и стаскивает брюки. — Гарри, Гарри, открой глаза.
Оказывается, я жмурился до кругов перед глазами. Оказывается, муж уже погасил свет, оставив лишь один факел на стене — он уже снял мантию и расстегнул рубашку, и сейчас, оседлав мои бедра, дергает манжеты.
— Давай сюда, — расстегиваю одну пуговицу, вторую и скольжу в объятия уже полуголого Северуса.
Бабочки в животе, наверняка, решают сыграть в квиддич — носятся, как угорелые, щекочут крыльями изнутри, обгоняют друг друга. Хорошо. Не страшно. Уже не страшно — он живой и теплый, он обычный, не демон и не сирена, просто человек, просто… Просто мой муж…
Северус снимает брюки и возвращается ко мне: прижимаясь крепко-крепко, притираясь бедрами к бедрам, он ласково водит руками по моей спине, не давая замерзнуть и испугаться. Жмусь к мужу, как маленький ребенок к матери — руками и ногами оплетая, лишь бы не бояться, не бояться…
А когда трусы пропадают с наших бедер, когда тяжелый, налитой член проходится по моему животу, когда муж вжимается мне в пах так, что там наверняка останется синяк… Вот тогда я снова пугаюсь. Он просто не поместится во мне!
— Успокойся.
На половине слова я затыкаю Снейпа отчаянным, диким, голодным поцелуем. Пусть он замолчит, пусть. Пусть возьмет уже, и пусть все закончится, иначе я сдамся, и больше никогда не почувствую восхитительные сладкие судороги, заставляющие мой член подергиваться от предвкушения. Только бы не бояться…
Снейп все видит и все понимает. Иначе зачем бы ему накрывать мой пах ртом, заставляя выгнуться и заскрести в отчаянии ногтями по простыням? Сладкая, невыносимая пытка пронзает тело — я мечтал об этом с Джинни, но какая Джинни сможет сравниться с ним? Разве волосы Джинни будут нежным шелком ласкать мои бедра в такт движениям мужчины внизу? Разве ее язык будет так вкусно проходиться по раскрывающейся щелке на конце моего члена, собирая капельки смазки? Мерлин, как, где, с кем он этому научился?
— Северус, я сейчас…
Резко отстраняется, и холодный воздух подземелий охлаждает мой влажный от слюны и пота пах. Я и не заметил — я весь мокрый, и простыню подо мной хоть выжимай. Северус не лучше — пряди прилипли к вискам, а губы, наоборот, пересохли, левая рука беспрестанно скользит по крупному члену, заставляя меня неприлично впиться взглядом в такое зрелище. Он будто понимает — и двигает рукой медленнее, позволяя мне рассмотреть и мелькающую между пальцев головку, и редкие темные волоски в паху, и толстую вену, обвивающую член. О чем я думал? Северус такой же мужчина, как и я, и внизу ничем не отличается от меня, и нет у него рогов и хвоста, это все россказни идиотов-старшекурсников, которым заняться больше нечем…
Страница 28 из 39
