Фандом: Гарри Поттер. Ароматом лилий южныхВлажная земля полна — Сон меня в объятьях кружитИ целует в лоб луна.На костре сгораю снова,Прикасаясь к волосам — Ты рисуешь электроныИ летаешь по ночам.Плачет бледно-серой краскойКисть на старое окно.Ты выдумываешь сказки — Мне в них верить не дано.Я боюсь тебе присниться:Ничего не говори.Птицы, мы с тобою — птицы,Десять крыльев на троих.
111 мин, 11 сек 13060
Осторожно сгружаю Луну на кровать. Спит, наплакавшись, даже веки не дрогнули. Хорошо бы раздеть ее… Хотя зачем, пусть спит так. Ноги-то какие, бесконечные ноги. Лили все-таки добилась своего — ненормально короткое обтягивающее платье заставило меня обратить внимание на ноги Луны. Тонкие щиколотки, маленькие ступни… Дурацкие босоножки… Ну, с ними я справлюсь.
Я успеваю расстегнуть только одну хитроумную застежку, когда потревоженная Луна все-таки просыпается. Дергает, испугавшись, ступней — я шиплю, не успев отшатнуться. Острый каблук задевает меня по щеке.
— Прости-прости-прости! — она в панике кидается мне на шею. — Северус, посмотри на меня! Глаз цел? Больно?
Прохладные пальцы касаются моей скулы, а я едва сдерживаю смех: из-за царапины паникует, а видела бы Луна, как Макнейр ломал мне нос кирпичом… Впрочем, я в долгу тоже не остался, так цапнул его за руку, что тот потом месяц писать не мог. Или притворялся? Кто теперь знает — позже Макнейр по пьяни попытался ограбить ларек, сработала сигнализация, приехал наряд… Собственно, полисмены и решили его судьбу: нечего было выхватывать нож. Одна пуля попала в грудь. До больницы его не довезли.
— У медведки заболи, у проволочника заболи, у зеленой тли два раза заболи… — бормочет Луна, легко-легко касаясь моей «раны» губами.
Я успеваю только поднять взгляд — мои удивленные черные напротив ее испуганных серых. Опять застыла, дышит едва. Хотя нет… Улыбается… Самым уголком губ улыбается.
Луна осторожно поднимает руку и, не совсем веря, что я разрешаю, запускает пальцы мне в волосы, прикрывая глаза от удовольствия.
— Мягкие…
— Грязные и сальные, — не остаюсь я в долгу.
А вот ее волосы и вправду мягкие. Не знаю, что сделала с ними Лили, но, кажется, надо было ей спасибо сказать, а не орать трехэтажным. Будто жидкое серебро перетекает между пальцами — нигде не зацепится. Северус, вставай. Северус, тебя не хватит надолго. Имей совесть, старый похотливый козел. Луна совсем ребенок…
«Ей почти девятнадцать, — некстати звучит в голове голос Лили. — Ты реши сначала, кто тебе нужен — женщина или дочь».
Луна мне явно не дочь. Я же не мистер Лавгуд, в цветах совсем не разбираюсь…
— А у тебя тут шрамик маленький, — шепчет Луна, остановив движение пальцев в моих волосах. — Круглый.
— Я уже и не помню, откуда он. В школе, наверное, зацепился.
— Болит?
Наивная, святая простота. Через двадцать лет — конечно, ужасно болит… Северус, вставай, беги, беги отсюда, ты же ее испортишь…
— Уже нет, — шепчу я, смыкая руки в мертвой хватке на талии Луны и опрокидывая ее на кровать.
Поздно метаться.
Эта весна, в отличие от предыдущих тридцати четырех, особенная.
Во-первых, у нас зацвела груша. Не знаю, что сделала с ней Луна, но груша зацвела. Конечно, не тот засохший ствол — его пришлось спилить, — а нежная, пробивающаяся откуда-то из-под пня, веточка. Но все равно это было чудом.
Став женщиной, расцвела и сама Луна. И столько было в ней мудрости женской, спокойствия, домашнего тепла, что к апрелю я уже не понимал, как жил раньше без нее. И уже не мог представить нас порознь: небо должно быть голубым, трава — зеленой, вода — мокрой, а Луна должна быть моей. Она должна каждый вечер засыпать на моих коленях, пока я вожусь с планами и контрольными с новой работы — Люциус добился, чтобы меня приняли в школу: обучать шестиклассников азам было приятно, ведь они смотрели на меня, профессора, как на великого волшебника. Луна должна возиться со своими бесконечными луковицами, отростками, стебельками и пестовать ту кривую гадость в заросшем крапивой углу сада, на которую мне и дышать-то строжайше запрещено. Луна должна тихо напевать колыбельные, когда ей кажется, что я уже сплю. Она должна быть рядом — и она рядом. И будет рядом — всегда. В этом я уверен.
Она моя настолько, что чувствует наперед все, что я скажу и сделаю. Луна способна предугадать любое колебание моего настроения: она тихо уходит из комнаты, если я злой, или обнимает, если уставший. У нее ласковые глаза и добрые руки, способные быстро снять любую головную боль и убрать напряженность из плеч. Она всегда находит, о чем поговорить с Люциусом; она на короткой ноге с Драко, кажется, совсем забывшим, что поддевал ее когда-то; с Нарциссой Луна обсуждает ее садовые розы и теплицы, и, кажется, если бы Макнейр вдруг оказался у нас дома, Луна сумела бы довести его до слез раскаяния.
Луна постоянно целует и гладит мой шрам, оставленный осиновым колом. И всегда на глазах у нее — слезы. Когда она рядом, я не жду удара в спину — с ней я всегда в безопасности. Смешно, да? Я старше Луны почти вдвое, но именно она стала моей каменной стеной. Легко казаться страшным и злобным для студентов, мудрым и всемогущим для школьников, но для Луны я всегда был и остаюсь просто уставшим от предательств и боли человеком — по-своему слабым человеком. И я рад, что, приходя домой, я могу снять все свои маски и обнять женщину, которая просто и без затей любит меня.
Я успеваю расстегнуть только одну хитроумную застежку, когда потревоженная Луна все-таки просыпается. Дергает, испугавшись, ступней — я шиплю, не успев отшатнуться. Острый каблук задевает меня по щеке.
— Прости-прости-прости! — она в панике кидается мне на шею. — Северус, посмотри на меня! Глаз цел? Больно?
Прохладные пальцы касаются моей скулы, а я едва сдерживаю смех: из-за царапины паникует, а видела бы Луна, как Макнейр ломал мне нос кирпичом… Впрочем, я в долгу тоже не остался, так цапнул его за руку, что тот потом месяц писать не мог. Или притворялся? Кто теперь знает — позже Макнейр по пьяни попытался ограбить ларек, сработала сигнализация, приехал наряд… Собственно, полисмены и решили его судьбу: нечего было выхватывать нож. Одна пуля попала в грудь. До больницы его не довезли.
— У медведки заболи, у проволочника заболи, у зеленой тли два раза заболи… — бормочет Луна, легко-легко касаясь моей «раны» губами.
Я успеваю только поднять взгляд — мои удивленные черные напротив ее испуганных серых. Опять застыла, дышит едва. Хотя нет… Улыбается… Самым уголком губ улыбается.
Луна осторожно поднимает руку и, не совсем веря, что я разрешаю, запускает пальцы мне в волосы, прикрывая глаза от удовольствия.
— Мягкие…
— Грязные и сальные, — не остаюсь я в долгу.
А вот ее волосы и вправду мягкие. Не знаю, что сделала с ними Лили, но, кажется, надо было ей спасибо сказать, а не орать трехэтажным. Будто жидкое серебро перетекает между пальцами — нигде не зацепится. Северус, вставай. Северус, тебя не хватит надолго. Имей совесть, старый похотливый козел. Луна совсем ребенок…
«Ей почти девятнадцать, — некстати звучит в голове голос Лили. — Ты реши сначала, кто тебе нужен — женщина или дочь».
Луна мне явно не дочь. Я же не мистер Лавгуд, в цветах совсем не разбираюсь…
— А у тебя тут шрамик маленький, — шепчет Луна, остановив движение пальцев в моих волосах. — Круглый.
— Я уже и не помню, откуда он. В школе, наверное, зацепился.
— Болит?
Наивная, святая простота. Через двадцать лет — конечно, ужасно болит… Северус, вставай, беги, беги отсюда, ты же ее испортишь…
— Уже нет, — шепчу я, смыкая руки в мертвой хватке на талии Луны и опрокидывая ее на кровать.
Поздно метаться.
Эта весна, в отличие от предыдущих тридцати четырех, особенная.
Во-первых, у нас зацвела груша. Не знаю, что сделала с ней Луна, но груша зацвела. Конечно, не тот засохший ствол — его пришлось спилить, — а нежная, пробивающаяся откуда-то из-под пня, веточка. Но все равно это было чудом.
Став женщиной, расцвела и сама Луна. И столько было в ней мудрости женской, спокойствия, домашнего тепла, что к апрелю я уже не понимал, как жил раньше без нее. И уже не мог представить нас порознь: небо должно быть голубым, трава — зеленой, вода — мокрой, а Луна должна быть моей. Она должна каждый вечер засыпать на моих коленях, пока я вожусь с планами и контрольными с новой работы — Люциус добился, чтобы меня приняли в школу: обучать шестиклассников азам было приятно, ведь они смотрели на меня, профессора, как на великого волшебника. Луна должна возиться со своими бесконечными луковицами, отростками, стебельками и пестовать ту кривую гадость в заросшем крапивой углу сада, на которую мне и дышать-то строжайше запрещено. Луна должна тихо напевать колыбельные, когда ей кажется, что я уже сплю. Она должна быть рядом — и она рядом. И будет рядом — всегда. В этом я уверен.
Она моя настолько, что чувствует наперед все, что я скажу и сделаю. Луна способна предугадать любое колебание моего настроения: она тихо уходит из комнаты, если я злой, или обнимает, если уставший. У нее ласковые глаза и добрые руки, способные быстро снять любую головную боль и убрать напряженность из плеч. Она всегда находит, о чем поговорить с Люциусом; она на короткой ноге с Драко, кажется, совсем забывшим, что поддевал ее когда-то; с Нарциссой Луна обсуждает ее садовые розы и теплицы, и, кажется, если бы Макнейр вдруг оказался у нас дома, Луна сумела бы довести его до слез раскаяния.
Луна постоянно целует и гладит мой шрам, оставленный осиновым колом. И всегда на глазах у нее — слезы. Когда она рядом, я не жду удара в спину — с ней я всегда в безопасности. Смешно, да? Я старше Луны почти вдвое, но именно она стала моей каменной стеной. Легко казаться страшным и злобным для студентов, мудрым и всемогущим для школьников, но для Луны я всегда был и остаюсь просто уставшим от предательств и боли человеком — по-своему слабым человеком. И я рад, что, приходя домой, я могу снять все свои маски и обнять женщину, которая просто и без затей любит меня.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 28 из 30
