Фандом: Гарри Поттер. Ароматом лилий южныхВлажная земля полна — Сон меня в объятьях кружитИ целует в лоб луна.На костре сгораю снова,Прикасаясь к волосам — Ты рисуешь электроныИ летаешь по ночам.Плачет бледно-серой краскойКисть на старое окно.Ты выдумываешь сказки — Мне в них верить не дано.Я боюсь тебе присниться:Ничего не говори.Птицы, мы с тобою — птицы,Десять крыльев на троих.
111 мин, 11 сек 12535
И нет, мне совсем не жалко потраченного времени и бензина. Просто мне не хочется портить такую красоту. Раньше цветы для меня были лишь товаром в магазине, и я никогда не видел, как они распускаются. Куплю Лили розу, и хватит.
— Подержите, — Лавгуд сует мне в руки банку и устремляется в одну из многочисленных теплиц.
Спустя пару минут она выходит и сует мне в руки едва распустившуюся розочку с нежными кремовыми лепестками:
— Из самого дальнего угла, самая красивая, — улыбается Лавгуд, не замечая, что царапины на ее голых руках кровоточат.
— Ты любишь розы? — вдруг спрашиваю я, осторожно принимая подарок.
Отводит глаза:
— Нет. Я люблю кактусы.
— А почему именно кактусы?
— Кто-то же должен любить кактусы, — шепчет Лавгуд совсем тихо и скрывается в доме.
Свет гаснет.
Домой я приезжаю уже под утро — горизонт как раз едва начинает розоветь. Едва шагаю за порог, как слышу оглушительную музыку, льющуюся со второго этажа. Вздыхаю — ну что хорошего в этой современной музыке, прости господи? Почему не бессмертная классика? Не Битлз? Не Скорпионс, на худой конец? Почему именно оглушающий рок, насилующий уши и ощущения? А Лили нравится…
Впрочем, ведь и я ей нравлюсь, так может быть…
Поднимаюсь наверх, распахиваю дверь — Лили, качая головой в такт и отбивая ногой ритм, разбирает вещи. Увидев меня, она улыбается и выключает звук:
— Привет. Я дома.
— Я вижу, — целую Лили в макушку и вручаю ей цветок, ничуть не завядший во время долгой дороги.
— Роза? — разочарованно тянет Лили, осматривая нежные лепестки. — Северус, я же лилии просила.
Почему-то просыпается раздражение:
— Я весь город объездил, имей совесть — нет больше твоих лилий в Лондоне! Кончились все!
— Не кипятись, — прохладно говорит Лили, вертя в руках цветок. — Фу. Роза. Терпеть не могу розы. Взял бы хоть белую, а то розовая. Попса.
Лили открывает окно и без лишних слов выбрасывает с таким трудом добытую розочку. Глядя, как безвинный цветок теряет в полете лепестки, ударяясь о стену дома и подоконники, впервые хочу дать ей пощечину. Но сдерживаюсь — похоже, я действительно слишком агрессивен, и мне надо лучше контролировать себя.
— Я спать хочу, — Лили забирается под одеяло и замирает. — Ложись, чего стоишь?
Медленно раздеваюсь и ложусь, прижимаясь к женщине, по которой так долго скучал. Но едва мои пальцы касаются ее бедра, Лили раздраженно дергает плечом:
— Я устала. Отстань.
Вот и весь разговор. Встретились после долгой разлуки, называется. Подавив в себе злость, отворачиваюсь и выключаю свет.
Погибшая розочка к утру оказывается растоптана чьей-то безжалостной ногой.
Мои планы на выходные летят к чертовой матери, едва утром, проснувшись, я вижу, как Лили, разложив свою батарею косметики, старательно красится.
— Ты куда это? — без настроения бурчу я.
А ведь планировал сходить с ней куда-нибудь, просто так, без повода, как раньше — чтобы она смущалась и улыбалась, когда я принимаю ее пальто или подаю руку, помогая выйти из транспорта. Но теперь Лили стала меня стесняться. Частенько она отстает от меня на улице, если видит вдалеке знакомых, а когда я отвозил ее на каникулы к родителям, Лили предпочла пройтись пешком до дома, нежели признаться, что этот вот тридцатипятилетний мужчина — ее ухажер. И я понимаю, почему — юная южная лилия и корявый старый пень… Это только в детских сказках пни расцветают.
— К Мэри, — Лили откладывает помаду и тщательно осматривает свои глаза в крохотном зеркальце, добавляя штрихи кисточками. — За конспектами.
— Зачем краситься, как три тысячи индейцев, отправляясь к подруге за конспектами? — потянувшись и с удовольствием хрустнув спиной, я встаю и обнимаю любимую, целуя макушку.
— Северус, уйди, — ощетинивается Лили. — Прическу испортишь. И что на тебя нашло? То секса не выпросишь, то лезешь с руками каждые пять минут.
Я захлопываю рот, чтобы не ответить на несправедливое обвинение — и что на нее нашло? Поцеловать в макушку — значит лезть с руками? И никакой особенной прически я у Лили не замечаю, ее пушистые рыжие волосы не держит ни одна заколка, и все премудрости заключаются в том, чтобы не давать им падать на лицо.
— Так зачем такой марафет? — перевожу тему я.
Лили смотрит на меня, как на идиота, потом снисходительно объясняет:
— Не стоит показывать подругам свои недостатки, чтобы им в случае ссоры нечем было бить. Ты ничего не понимаешь в женщинах, Северус! Сделай кофе, пожалуйста, я еще не завтракала.
Скрипнув зубами, спускаюсь вниз — прав был Люциус, когда, наслушавшись моих рассказов, решительно обозвал меня подкаблучником.
«Ты тряпка, Северус, — ехидно заявил друг. — Нет ничего доблестного, чтобы держать в страхе половину института и прогибаться под глупую женщину. Лучше поступать наоборот — взгляни на меня и Нарциссу. Красавица, умница, первая леди Лондона после, конечно, матери-королевы, а какой брал? Замухрышка из многодетной семьи, сестрица в психиатрической больнице лежит, братец на мотоцикле наперегонки с полисменами гоняет».
— Подержите, — Лавгуд сует мне в руки банку и устремляется в одну из многочисленных теплиц.
Спустя пару минут она выходит и сует мне в руки едва распустившуюся розочку с нежными кремовыми лепестками:
— Из самого дальнего угла, самая красивая, — улыбается Лавгуд, не замечая, что царапины на ее голых руках кровоточат.
— Ты любишь розы? — вдруг спрашиваю я, осторожно принимая подарок.
Отводит глаза:
— Нет. Я люблю кактусы.
— А почему именно кактусы?
— Кто-то же должен любить кактусы, — шепчет Лавгуд совсем тихо и скрывается в доме.
Свет гаснет.
Домой я приезжаю уже под утро — горизонт как раз едва начинает розоветь. Едва шагаю за порог, как слышу оглушительную музыку, льющуюся со второго этажа. Вздыхаю — ну что хорошего в этой современной музыке, прости господи? Почему не бессмертная классика? Не Битлз? Не Скорпионс, на худой конец? Почему именно оглушающий рок, насилующий уши и ощущения? А Лили нравится…
Впрочем, ведь и я ей нравлюсь, так может быть…
Поднимаюсь наверх, распахиваю дверь — Лили, качая головой в такт и отбивая ногой ритм, разбирает вещи. Увидев меня, она улыбается и выключает звук:
— Привет. Я дома.
— Я вижу, — целую Лили в макушку и вручаю ей цветок, ничуть не завядший во время долгой дороги.
— Роза? — разочарованно тянет Лили, осматривая нежные лепестки. — Северус, я же лилии просила.
Почему-то просыпается раздражение:
— Я весь город объездил, имей совесть — нет больше твоих лилий в Лондоне! Кончились все!
— Не кипятись, — прохладно говорит Лили, вертя в руках цветок. — Фу. Роза. Терпеть не могу розы. Взял бы хоть белую, а то розовая. Попса.
Лили открывает окно и без лишних слов выбрасывает с таким трудом добытую розочку. Глядя, как безвинный цветок теряет в полете лепестки, ударяясь о стену дома и подоконники, впервые хочу дать ей пощечину. Но сдерживаюсь — похоже, я действительно слишком агрессивен, и мне надо лучше контролировать себя.
— Я спать хочу, — Лили забирается под одеяло и замирает. — Ложись, чего стоишь?
Медленно раздеваюсь и ложусь, прижимаясь к женщине, по которой так долго скучал. Но едва мои пальцы касаются ее бедра, Лили раздраженно дергает плечом:
— Я устала. Отстань.
Вот и весь разговор. Встретились после долгой разлуки, называется. Подавив в себе злость, отворачиваюсь и выключаю свет.
Погибшая розочка к утру оказывается растоптана чьей-то безжалостной ногой.
Мои планы на выходные летят к чертовой матери, едва утром, проснувшись, я вижу, как Лили, разложив свою батарею косметики, старательно красится.
— Ты куда это? — без настроения бурчу я.
А ведь планировал сходить с ней куда-нибудь, просто так, без повода, как раньше — чтобы она смущалась и улыбалась, когда я принимаю ее пальто или подаю руку, помогая выйти из транспорта. Но теперь Лили стала меня стесняться. Частенько она отстает от меня на улице, если видит вдалеке знакомых, а когда я отвозил ее на каникулы к родителям, Лили предпочла пройтись пешком до дома, нежели признаться, что этот вот тридцатипятилетний мужчина — ее ухажер. И я понимаю, почему — юная южная лилия и корявый старый пень… Это только в детских сказках пни расцветают.
— К Мэри, — Лили откладывает помаду и тщательно осматривает свои глаза в крохотном зеркальце, добавляя штрихи кисточками. — За конспектами.
— Зачем краситься, как три тысячи индейцев, отправляясь к подруге за конспектами? — потянувшись и с удовольствием хрустнув спиной, я встаю и обнимаю любимую, целуя макушку.
— Северус, уйди, — ощетинивается Лили. — Прическу испортишь. И что на тебя нашло? То секса не выпросишь, то лезешь с руками каждые пять минут.
Я захлопываю рот, чтобы не ответить на несправедливое обвинение — и что на нее нашло? Поцеловать в макушку — значит лезть с руками? И никакой особенной прически я у Лили не замечаю, ее пушистые рыжие волосы не держит ни одна заколка, и все премудрости заключаются в том, чтобы не давать им падать на лицо.
— Так зачем такой марафет? — перевожу тему я.
Лили смотрит на меня, как на идиота, потом снисходительно объясняет:
— Не стоит показывать подругам свои недостатки, чтобы им в случае ссоры нечем было бить. Ты ничего не понимаешь в женщинах, Северус! Сделай кофе, пожалуйста, я еще не завтракала.
Скрипнув зубами, спускаюсь вниз — прав был Люциус, когда, наслушавшись моих рассказов, решительно обозвал меня подкаблучником.
«Ты тряпка, Северус, — ехидно заявил друг. — Нет ничего доблестного, чтобы держать в страхе половину института и прогибаться под глупую женщину. Лучше поступать наоборот — взгляни на меня и Нарциссу. Красавица, умница, первая леди Лондона после, конечно, матери-королевы, а какой брал? Замухрышка из многодетной семьи, сестрица в психиатрической больнице лежит, братец на мотоцикле наперегонки с полисменами гоняет».
Страница 9 из 30
