Любовь старика

Я вот ещё что скажу, наборщики на меня нажаловались тогда. Как же, они опоздали по моей вине с выпуском газеты. Выговор мне закатили, только мне это было всё равно, тут события похлеще развернулись. Как я домой добрёл, плохо помню, со стороны посмотреть — понятное дело, пьяный и пьяный себе идёт. А вот когда пришёл, прямо в одежде проспал 12 часов подряд. Тут всё сказалось: и ночь без сна, и убыток крови, и Лариска. Ох, как же сердце болит из-за неё!

Старуха моя всё ворчала:

— Никак натворил ты чего опять? Ох, неладное чует моё сердце!

А когда проспался, сразу к подружке Ларкиной побежал, знал, где они живут. Да и она меня знала, по отчеству всегда называла. Подружка была не одна, а с мужчинами, клиенты, как они их называют, но парой слов я с ней перекинулся. Да вот только не приходила Ларочка домой, не появлялась с той самой ночи. А я трусливо соврал, что и у меня её не было.

На следующую ночь снова было моё дежурство. Весь день я был сам не свой, из рук всё валится, картины передо мной черти такие рисуют, одна страшнее другой: то мёртвая она лежит под камнями, то плачет в темноте, мечется, скребёт ногтями стены.

Запасся я свечами и опять в эти катакомбы полез. Почему-то мне казалось, что искать её нужно именно там, что заблудилась она, а может, и землёй присыпало, по-разному ведь могло выйти. Всё, конечно, я облазить не смог, там поворотов дай боже сколько, да и не везде протиснуться можно грузному мужику, как я. Старинные монеты находил, кресты медные, ржавый топор и шлем, похожий на пожарный. Видел, как кости человеческие прямо из стен торчат, да вот только от Лариски ни следов, ни воспоминаний. Если бы я её не любил, разве полез бы я в эту преисподню со скелетами. Не мог пойти и в милицию: начнётся допрос, что да как. С работы уволят, а то что ещё и похуже, ведь поножовщина, как есть, налицо.

И в третье своё дежурство, и в пятое, и в десятое, я всё время ходил, звал и искал её там. Я совсем помешался: как заступлю вечером на дежурство, так меня сразу к этой дверце тянет. Да что там тянет — мерещится, что зовёт она меня и так жалобно: «Дядя Захар, помоги, я замёрзла вся и ногу поломала». И голос такой слёзный.

Вот до чего дошло. Старику нельзя любить, старик, он для другого приготовлен. Жизнь прожил, ага, теперь собирайся в дальний поход, карты опять в колоду собраны, и снова сыграть не годится, не по правилам это. А правила эти не нами придуманы, а теми, кто повыше, и никак нарушить их не получится.

Уже и месяц прошёл, а меня всё наваждение не покидает. А месяц — это пиши пропало: никто месяц без еды и воды не протянет. Состарился я за этот месяц сразу на 20 лет, болезни обострились, поседел, сам с собою стал разговаривать. Бывало, вылезу оттуда весь грязный, в рваной одежде и дам волю слезам.

На второй месяц уже не выдержал, почувствовал: ещё немного и помру. Уволился, не мог больше эту типографию видеть. Не мог больше мимо этой дверцы проходить, даже запах типографский. А клей, мокрая бумага и краска ядрёно пахнут, словно вдруг покойником стали вонять.

Сумочку её с документами я передал участковому, сказал, что нашёл у подъезда, и пусть там сами разбираются. Сирота она, хватиться её некому — родных нет. А вот одежду Ларкину долго у себя дома хранил, ну не мог я её просто так выбросить, тот кто любил, тот поймёт, и только страх, что старуха моя однажды на неё наткнётся, заставил меня отнести и положить её в парке на скамейку: авось, кому пригодится. Оставил себе только лифчик. Достану его иной раз из укромного места и смотрю, и он мне как бы говорит: «Захар, Захар, это тебе не приснилось всё, это было на самом деле, и Лариска была живая, а ты, старый, погубил её, сироту, и косточки её лежат неприбранные, и я этому подтверждение».

И так горько мне становится, так горько«.»