Метод сборки

Обстановка в доме Нины заставила Глеба вспомнить о квартире своей бабушки-долгожительницы. Дряхлая венгерская мебель, телевизор «Электрон», накрытый накрахмаленной салфеткой, искусственные цветы в вазах. На стене — черно-белые фотографии и вышитое панно с оленями. Ужасная ковровая дорожка под ногами — как без нее. Минаков прогулялся мимо серванта, разглядывая с отвращением выставку пыльного хрусталя и фарфоровых зверушек.

Это не было похоже ни на жилье хирурга, ни на обитель молодой женщины.

И вдруг он понял, почему не уходит, почему игнорирует звоночки, сигнализирующие о явной ненормальности блондинки.

Она заводила его. Ее странность притягивала. Ее хотелось ударить и трахнуть одновременно.

И — да, из нее выйдет неплохой персонаж для будущей книги.

— Здесь ничего не изменилось после смерти мужа, — сказала Нина, входя в комнату с двумя бокалами вина. — Он вел аскетический образ жизни. Ненавидел роскошь.

Глеб взял бокал, осмотрел его придирчиво. Бокал был чистым, и он сделал один осторожный глоток и еще два жадных.

— А где же книги? — спросил он, отрываясь от вина.

— Я не держу дома книг. Они все здесь, — Нина коснулась виска.

— Ах, ну да.

— Вот он, мой муж.

Минаков покосился на фотографию, запечатлевшую пожилого мужчину, похожего на старичка-геолога. Понятно, почему у них не было детей.

— Он выглядит взрослым.

Нина проигнорировала его замечание. С трепетом в голосе она сказала:

— Он научил меня всему, что я знаю. Представляешь, до встречи с ним я не любила читать. Я не прочла по-настоящему ни одной книги. Он привил мне любовь к чтению. Показал, как это важно. Важнее всего на свете. И он научил меня находить главные книги. И запоминать прочитанное.

— Ты имеешь в виду наизусть? Он научил тебя заучивать книги? Как Фицджеральда?

Минаков заглянул в карие, обведенные голубой тушью глаза Нины. Что-то щелкнуло в его голове. Он спросил вкрадчиво:

— Он заставлял тебя зубрить их?

— Ты не понимаешь, — улыбнулась она. — Я помогала ему создавать его роман. То, чему я научилась, стало основой его метода. Он называл это метод сборки. Ты спрашивал меня, как отличить важную книгу от той, которую не стоит читать. Я научилась отличать пальцами. Я просто касалась обложки и чувствовала или не чувствовала. Вспышка, понимаешь. Здесь, в затылке. Если ее нет, значит, нет никакой книги, значит, это просто страницы с глупыми буквами. Но если есть вспышка и разноцветные огни, получается, ты нашел главное.

— Прости, но это звучит как бред, — сказал Минаков.

— Вовсе не бред, — с жаром выпалила она. — Сколько книг ты прочитал?

— Много. Сотни или тысячи. Не знаю.

— А я прочитала тридцать девять книг. Но все они были настоящими. Там было слово. Ты знаешь про слово?

— Просвети, будь любезна.

— В каждой важной книге есть одно-единственное слово. Обычно его не замечают. Оно затеряно среди других слов. Даже автор может не знать о его предназначении, но он вставляет его подсознательно в свою книгу. Оно светится, надо только уметь видеть это. Оно не похоже на слова рядом. Даже если это слово «я» среди множества«я» в романе, оно другое. Будто набрано отличающимся шрифтом.

Минаков, до этого момента пытавшийся вникнуть в мысли Нины, расслабился, сообразив, что девушка абсолютно не в ладах с головой, и, скорее всего, причины этому следует искать в пожилом враче с фотографии.

— Это очень любопытно, — сказал он, допивая вино.

Он поставил пустой бокал на сервант и отобрал у Нины ее бокал, к которому она так и не притронулась. Его руки легли на плечи блондинки, недвусмысленно массируя их. Но она не замечала прикосновений. Вперившись в пустоту, она продолжала быстро говорить:

— Я читала книги и находила слова для Игоря, а он собирал из них свой роман. Метод сборки. Роман, составленный из самых важных слов. Игорь так гордился им, он никогда не упоминал, что я причастна к написанию, что я являюсь частью процесса. Я его очень любила, но я сердилась, я хотела, чтобы он понял, что без меня он не смог бы… А когда он умер, не дописав, я решила продолжить, закончить труд его жизни. И… я покажу тебе! Я покажу.

Она выпуталась из его объятий и быстрым движением сорвала с себя кофточку.

Кровь стала приливать к члену Минакова, когда он увидел маленькую грудь в черном бюстгальтере. Кровь отхлынула, когда он опустил взгляд ниже.

Все тело Нины, от чашечек лифчика до пояса юбки, было испещрено шрамами. Они расположились так плотно, что кожа девушки превратилась в подобие шершавой древесной коры. По этим рубцам можно было изучать хронологию боли: цвета чайной розы на ребрах, переходящие от бледно-лилового к багровому на животе.

Рубцы сливались в буквы. Буквы — в слова. Тот, кто вырезал их, старался, чтобы текст можно было легко прочитать.

Минакову не хотелось читать, но, прикипев к жуткой картине взглядом, он увидел, что слова расположены в хаотичной последовательности, и если в написанном есть логика, то доступна она лишь психопату, их создавшему.

— Боже мой, мне жаль, — выдавил из себя Минаков.