Фандом: Ведьмак. Когда Беренгар прибывает на задворки Вызимы, то обнаруживает, что для него находится работа: местных жителей стало беспокоить необычное чудовище, которое они назвали просто — «Зверь».
26 мин, 52 сек 20251
— Да мне насрать на вас, — равнодушно бросает Беренгар и разворачивается. Он знает, что эльфка уже не выпустит стрелу. — Делайте что хотите, и ебитесь сами с Вечным Огнём. Я сам себе небо и сам себе ад, — на этом моменте он уходит, не спеша, смакуя несущееся вслед облегчение пополам со страхом. Впрочем, не успев особенно отдалиться, он натыкается ещё на одно тело, на этот раз человеческое, и изуродованное в значительно меньшей степени — всего-то располосована грудь, да пара рёбер торчит из пробитой плоти. На лице, искажённом страхом, мукой и выпученными глазами, размазана красноватая пена. Одет человек немного неожиданно, в королевские цвета. Это заинтересовывает Беренгара, и тот, не торопясь, осматривает испачканное кровью и грязью тело. Зачем этот человек появился в данном месте, ясно не становится, зато теперь очевидно, что он стал ещё одним пострадавшим в схватке со Зверем. Рука натыкается на свиток.
Пропуск. Беренгар уже узнал, что в городе как раз недавно ввели карантин, и теперь вход для лиц не благородного происхождения, занимающих высокие должности, не магов и не крупнейших купцов дозволен исключительно по пропуску. И читая его, Беренгар понимает, что вот она, настоящая удача. Он убирает пропуск в защищённый от воды кожаный мешочек: вещь требует особого ухода для сохранности. Теперь он может пройти в город, прикидываясь Фельром — помощником королевского егеря. Пока, правда, рано — ещё осталось у него незавершённое дело…
В эту ночь Беренгар сидит возле дома Абигайл, ожидая, пока появится Зверь, и тот не заставляет ждать себя слишком долго. Как только последний отблеск заката скрывается за горизонтом, он появляется, внезапно — но теперь ведьмак может увидеть неожиданное его появление во вспышке пламени, каковое бывает лишь у демонов. Некстати вспоминается, что тот, кто побеждает демона, может получить от него малую часть талантов, если смешать часть сути демона с частью альбедо, двумя частями рубедо… или не так? Усилием мысли Беренгар переключается на действительность, в которой чудовище приближается, медленно, не посылая на этот раз перед собой баргестов, которых местные кметы боятся едва ли не больше самого демона. Ведьмак смотрит в приближающееся пламя, сжав серебряный меч, — он не понимает, почему на этот раз демон так медлит. И внезапно, он начинает слышать, видеть, чувствовать…
Щенок. Кто-то издевается над ним, забивает палкой и камнями, пытается освежевать тушку — да так и бросает дело, не сумев довести работу до конца. Кто посмел убить щенка ведьмы? Кровь и золото, кровь и серебро, на серебре, повсюду; пары алкоголя, капли яда, тело, зарытое в мёрзлую землю. Плач и смех, кровь, стекающая тонкой ниточкой по внутренней стороне бедра, ещё смех и плач, испачканный в пыли и глине подол… Бессильная ярость, беспомощность, ненависть, жажда мести, тьма людских душ — всё преобразуется в нечто новое, горящее пылающее! Ненависть выросла из моей боли! Из мыслей моих вырос меч, длиннее, чем стрелы Солнца! Кара! Ни один грех не должен остаться без наказания!
Зависть. Беренгар давно уже завидует. Завидует не только ведьмакам, до самого конца прошедшим то, что можно назвать инициацией, отбросившим свои сомнения и умеющим делать решительный выбор между одним злом и другим. Завидует всемогущим магам, королям, герцогам и баронам, одним мановением руки решающим людские судьбы — да даже кметам, которые могут жить, сеять и жать свою рожь, не зная, что происходит в паре десятков вёрст от них, он завидовал. Он только и мог что болтаться как говно в проруби, не в силах ни утонуть, ни выплыть, не в силах совершить выбор своего пути и пойти по нему. О, как же отчаянно он завидовал тем, у кого дела обстояли иначе!
Похоть. Забавно, что он, никогда не совокуплявшийся с женщиной против её воли, тоже оказался ей подвержен. Грязные мысли возникали, проносились красочными картинками в голове, определяя сущее. Он почти проживал эти моменты, когда он брал какую-то нахальную девку против её воли, затнкув ей рот порванной новой юбкой…
Гордыня. Забавно, но он, завидующий почти всем встречным, одновременно гордился и своим ведьмачеством, считая себя выше обычных людей и даже магов, и тем, что формально он не был Ведьмаком до конца, а значит, возможно, смог тем самым сохранить в себе больше человечности. И то, и другое не было правдой — но как же соблазнительно было об этом думать!
Уныние. Беренгар мог бы стать его воплощением: мрачный, неразговорчивый, не улыбающийся. Он мог едко пошутить, на грани оскорбления собеседника, мог даже сымитировать радость — но по факту всегда был хмур и безрадостен.
Гнев. Беренгар раньше считал, что умел его сдерживать — но как же сладка бывает месть. Неужели он ни разу не наслаждался беспомощностью того, кто посмел его раздражать, ни разу не посмел назначить своему противнику лишние муки и издевательства? Да хрен там.
Пропуск. Беренгар уже узнал, что в городе как раз недавно ввели карантин, и теперь вход для лиц не благородного происхождения, занимающих высокие должности, не магов и не крупнейших купцов дозволен исключительно по пропуску. И читая его, Беренгар понимает, что вот она, настоящая удача. Он убирает пропуск в защищённый от воды кожаный мешочек: вещь требует особого ухода для сохранности. Теперь он может пройти в город, прикидываясь Фельром — помощником королевского егеря. Пока, правда, рано — ещё осталось у него незавершённое дело…
В эту ночь Беренгар сидит возле дома Абигайл, ожидая, пока появится Зверь, и тот не заставляет ждать себя слишком долго. Как только последний отблеск заката скрывается за горизонтом, он появляется, внезапно — но теперь ведьмак может увидеть неожиданное его появление во вспышке пламени, каковое бывает лишь у демонов. Некстати вспоминается, что тот, кто побеждает демона, может получить от него малую часть талантов, если смешать часть сути демона с частью альбедо, двумя частями рубедо… или не так? Усилием мысли Беренгар переключается на действительность, в которой чудовище приближается, медленно, не посылая на этот раз перед собой баргестов, которых местные кметы боятся едва ли не больше самого демона. Ведьмак смотрит в приближающееся пламя, сжав серебряный меч, — он не понимает, почему на этот раз демон так медлит. И внезапно, он начинает слышать, видеть, чувствовать…
Щенок. Кто-то издевается над ним, забивает палкой и камнями, пытается освежевать тушку — да так и бросает дело, не сумев довести работу до конца. Кто посмел убить щенка ведьмы? Кровь и золото, кровь и серебро, на серебре, повсюду; пары алкоголя, капли яда, тело, зарытое в мёрзлую землю. Плач и смех, кровь, стекающая тонкой ниточкой по внутренней стороне бедра, ещё смех и плач, испачканный в пыли и глине подол… Бессильная ярость, беспомощность, ненависть, жажда мести, тьма людских душ — всё преобразуется в нечто новое, горящее пылающее! Ненависть выросла из моей боли! Из мыслей моих вырос меч, длиннее, чем стрелы Солнца! Кара! Ни один грех не должен остаться без наказания!
Зависть. Беренгар давно уже завидует. Завидует не только ведьмакам, до самого конца прошедшим то, что можно назвать инициацией, отбросившим свои сомнения и умеющим делать решительный выбор между одним злом и другим. Завидует всемогущим магам, королям, герцогам и баронам, одним мановением руки решающим людские судьбы — да даже кметам, которые могут жить, сеять и жать свою рожь, не зная, что происходит в паре десятков вёрст от них, он завидовал. Он только и мог что болтаться как говно в проруби, не в силах ни утонуть, ни выплыть, не в силах совершить выбор своего пути и пойти по нему. О, как же отчаянно он завидовал тем, у кого дела обстояли иначе!
Похоть. Забавно, что он, никогда не совокуплявшийся с женщиной против её воли, тоже оказался ей подвержен. Грязные мысли возникали, проносились красочными картинками в голове, определяя сущее. Он почти проживал эти моменты, когда он брал какую-то нахальную девку против её воли, затнкув ей рот порванной новой юбкой…
Гордыня. Забавно, но он, завидующий почти всем встречным, одновременно гордился и своим ведьмачеством, считая себя выше обычных людей и даже магов, и тем, что формально он не был Ведьмаком до конца, а значит, возможно, смог тем самым сохранить в себе больше человечности. И то, и другое не было правдой — но как же соблазнительно было об этом думать!
Уныние. Беренгар мог бы стать его воплощением: мрачный, неразговорчивый, не улыбающийся. Он мог едко пошутить, на грани оскорбления собеседника, мог даже сымитировать радость — но по факту всегда был хмур и безрадостен.
Гнев. Беренгар раньше считал, что умел его сдерживать — но как же сладка бывает месть. Неужели он ни разу не наслаждался беспомощностью того, кто посмел его раздражать, ни разу не посмел назначить своему противнику лишние муки и издевательства? Да хрен там.
Страница 6 из 8
