Мигель-миротворец

С гибелью Куколки, моя жизнь остановилась, точнее замерла. Мне так не хватало неординарного ума Пашуты. С её смертью понял, как много она для меня значила и кем она была. Она не подходила ни под одно из цыганских определений. Она была несравненно богаче и выше узких рамок определявших её цыганскими традициями и обычаями.

Её двадцатилетнее учение у арабского мыслителя, мага, учёного аль-Амина-Мухаммад-Ясина сделало её сознание, её миропонимание и мироощущение более образованной, талантливой, но глубоко одинокой и моё появление и тяга к учениям для неё было отдушиной.

Поэтому я с волнением ожидал наш приход в Валенсию. Город на берегу Средиземного моря был в самом расцвете, учёные и астрологи, маги и оружейники, поэты и художники — всех манила Валенсия.

Запахом цветущих лимонов и мандаринов тянуло с побережья, и мы понимали, Валенсия в половине дня пути. Я не забыл слова Пашуты о том, что в Валенсии найду свою любовь, но все эти годы вспоминал свою Терезу, а когда её увидел в мире зазеркалья, мои воспоминания освежились. И это была радость и горечь одновременно. Я всё ещё не мог забыть свою жену и детей, которых не уберёг. И груз их смерти лежал на моих плечах, во мне клокотала ненависть к дону Франческо, за их загубленные жизни. Я и раньше был малоразговорчив, то сейчас и вовсе замкнулся в себе.

Только чавани — цыганская ребятня мне были в радость, и я обучал их разным премудростям.

Цыганские дети в корне отличаются от детей горожан, да и деревень тоже. Всегда жизнерадостные неунывающие. Не имея игрушек, они находили забавы среди окружающего мира. И от этого они были по житейски более развитие, чем их сверстники испанцы. При полной свободе у них были и обязанности, вода и хворост, собирательство кореньев и ягод. И никто никогда не отлынивал.

Их удивительно трепетное отношение к своим братьям и сёстрам, они рано созревали, но в них не было грязи. И для ребятни, как и для взрослых, я был гауджо, но их любознательность и не зашоренность сознания традициями и обычаями делали меня для них очень значимым. А после битвы, где мы потеряли Пашуту и многих цыган, я стал для них кумиром.

Мы заночевали перед Валенсией, не хотели прийти к городу в позднее время. Да и надо было привести все наши вардо и повозки надлежащий вид.

Небольшая речушка с излучиной располагала разбить табор, что мы и сделали. Я мыл вардо Пашуты резко выправляясь, бросился к своему коню, набрасывая уздечку, запрыгнул на него без седла и помчался в рядом стоящий распадок. Только бы успеть. Боковым зрением увидел, как на коня вскочил Хорхе и помчался за мной.

После того, как я его оживил, он следовал за мной тенью, и в этом не было для меня угрозы. Он меня оберегал, хотя его самого надо было бы оберегать. Со мной так не разу после произошедших событий он и не заговорил.

Сейчас мне было не до него, сын одноглазого кузнеца, собирая хворост, отступился и упал на скалы.

Я его увидел издалека он лежал под откосом на спине, не шевелясь. Мой конь вздыбился чуть, не скидывая меня, я вовремя успел соскочить. Меня всего передёрнуло, маленький Пепе упал на клубок греющихся гадюк, и это было ужасно. Рассерженные они во множестве его покусали.

Выставив вперед руку, я крутанул ладонь, светящийся шар вырвался из ладони расширяясь, накрыл тело Пепе и несколько десятков змей. Было странно видеть, как они все до единого повернули в мою сторону головы, качнув ими, повернулись от меня, и через минуту их уже не было. Хорхе с расширенными глазами смотрел на произошедшее боясь спрыгнуть на землю.

Хотя цыгане почитают змей и почти в каждом вардо есть змеиная шкура, приносящая удачу, и лечащая от болей в ногах, но этот клубок шевелящихся змей наводил панический страх.

Пепе был ещё жив, и у меня оставалась надежда. Не трогая его тело, двумя ладонями провел ими над его телом, от головы до ног. Нестерпимый жар моего тела выявился на моём лице обильным потоотделением. Всё тело Пепе накрыло светящееся облако, и я смотрел, как из многочисленных покусов выступил змеиный яд, высыхая кристалликами.

Хорхе стоял рядом.

Я вновь провёл ладонями над телом Пепе и увидел перелом позвоночника, ключицы и голени. Я видел кости так отчетливо, мысленно сдвигая переломы их, соединяя, видя, как они вновь срастаются.

Всё!

Пока он не очнулся ножом — чухано соскабливал яд змей с его тела, собирая его в маленький кожаный мешочек — путей — расшитый бисером и золотой нитью, висящий у меня на шее, подарок пытавшейся меня отравить матери Хорхе. Яд мне пригодится.

Стоя на коленях ждал. Дернулось веко Пепе, он пошевелил рукой, неожиданно привстал, смотря вверх, откуда он свалился.

— Мигель, а ты тут, как оказался?

Хорхе потрясённый смотрел на меня, то на Пепе.

— Пепе, это Мигель тебя спас, ты разбился и вдобавок ты упал на греющихся змей.

Поворачиваясь ко мне, — его можно поднять шувано?

Меня впервые назвали колдуном, признавая за мной неоспоримую Силу. Я кивнул головой.