Мистерии брянского леса

— Слава покорителям космоса! — трогательно восклицал я про себя, невольно вспомнив эту надпись на выцветшей, ещё советской мозаике, украшавшей стену соседствующей с моим домом пятиэтажки. Странно, но кустарно изображенная на рисунке ракета, стремительно прорывавшая последние слои атмосферы, всегда мне почему-то казалась словно выточенной из дерева. Когда я уже почти выбрался из леса, и стали видны редкие фонари пустеющей железнодорожной станции, где-то сзади и сбоку меня раздался набирающий мощь хруст ломающихся веток и сминающихся кустов бурелома, будто что-то огромное в своём лихом напоре настигало запозднившегося чужака. Не слишком желая вновь очутиться в когтях коварно преображающегося леса, подгоняемый ночным холодом и уже близким стуком последней электрички, под громкое ухание филина я рванул неплохой спринт, собрав последние силы в своих ногах. Заскочив в тамбур, я прильнул к замутнённому окну, вдоль и поперёк исцарапанному непристойными фразами. Лес чернел безмерной пропастью, заслонявшейся мёртвым светом плафонов. Едва видимые очертания макушек томно покачивались от лёгких дуновений утихшего к ночи ветра. Никто и ничто за мной не гналось, но списывать это на воображение у меня больше не получалось. Лес замер в предвкушении новой, ночной жизни, в тайну которой абы чего лучше не соваться. Особенно человеку признавшему, узревшему нечто большее в том, на что иной проходимец даже не бросит скупой взгляд, тем самым вроде бы даже обезопасив себя от ощущения потустороннего вмешательства и просто лишившись тончайших эмоциональных всплесков от глубокого созерцания природы. Неприкосновенность опустевших нутром людей казалась мне несколько несправедливой, хотя здесь наверно и не обходилось без исключений, но в тоже время чуялась совершенно резонной их изоляция от переживаний потаённого — на то оно и потаённое. Каждый сам определяет своё бытиё. Внутренние ощущения от соприкосновений с прекрасным, духовное соитие с обычным на первый взгляд объектом природы, обязательно должны скрывать некое непостижимое таинство, или хотя бы надежду на него. Я вышел в пустой вагон, будучи единственным пассажиром, севшим на неприметной станции, и электричка тронулась. Прислонившись лбом к толстому стеклу, я всматривался в непроницаемую темень. Где-то в самом её чреве, в глубоких, застланных ветровалом и мёртвыми листьями оврагах скитался дремучий лесной дух, и гудели его странные вибрации. Вторя осеннему шелесту увядающего леса, они восторженной тревогой взывали всё вездесущее к угасанию.