Мистерии брянского леса

Тарахтящий автобус пыльно отчалил от автостанции в долину разбитых дорог и покосившихся домиков. Я сидел у грязного окна и мерно наблюдал проносившиеся мимо пейзажи, весело подпрыгивая в неуклюжем ходе на ладан дышащего пазика, готового вот-вот распластаться грудой запчастей на ленте асфальта. Народу в пахнущем машинной гарью салоне было немного — пара-тройка состарившихся дачниц, обставленных сумками и внуками, уткнувшимися в экраны телефонов; молоденькая студентка с пухлыми, презрительно оттопыренными губами, вероятно катившая в выходные на малую родину, и отчего-то стыдившаяся своего загородного происхождения, прикрыв его большими стрекозиными очками; были и поодиночке сидящие, по всей видимости, грибники, отправившиеся в надежде последнего в сезоне улова, любовно обнимая свои пластиковые лукошка. Но один странный пассажир всё же, привлёк моё внимание. Это был уже пожилой, но крепкий и поджарый мужичок лет пятидесяти пяти, с седыми и пышными волосами, старательно зачёсанными назад и не самым поношенным для его возраста лицом. Неразборчиво бормоча сам с собой, он периодически доставал алюминиевую расческу из нагрудного кармана, и как-то грациозно, с жестом, расчёсывал волосы, мурлыкая что-то себе под нос. Одет он был в нечто похожее на тёмно-синюю, застиранную робу, которую выдают на заводах. На нагрудном карманчике, откуда туда-сюда выныривала расческа, я разглядел небрежно вышитую белыми нитками надпись: Блёсткин С. Н. В штаны он был одет по пошиву напоминающие старомодный клёш, а на ногах бодро сидели обычные полосатые кеды, в каких все когда-то пинали мяч во дворе. Но больше всего меня заинтересовала огроменная тёмная кастрюля, громоздко заслонявшая почти весь проход подле него, точный цвет которой как я не старался, так и не смог идентифицировать, что даже вызывало удивление. В том, что передо мной был почти вымерший вид загадочных сумасшедших, странствующих по пригородным электричкам и панельным трущобам окраин городов, я даже не сомневался. Что может лежать в кастрюле у этого человека, да ещё с фамилией Блёсткин? Кроме отрубленной головы почему-то на ум ничего больше не приходило, и я сдержанно ухмыльнулся, хотя уж мне ли было ухмыляться? — расскажи я кому нибудь цель своей нынешней поездки и происшествия прошлой, то едва ли и меня кто-либо посчитал психически вменяемым малым. Но странный господин на меня не обратил совершенно никакого внимания, несмотря на слишком задержавшийся на нём посторонний взгляд, который по обычаю непременно рано или поздно распознаёшь на себе. Он по-прежнему продолжал прихорашиваться, словно ехал на какое-то важное свидание. Почему-то меня не сильно удивило, что некий Блёсткин, если допустить, что вышитые инициалы принадлежали ему, сошёл со мной на одной остановке, утонувшей в траве и безлюдном захолустье. Автобус пыхтяще крякнул, и с трудом тронувшись с места, в конвульсиях затрусился дальше по своему маршруту, словно мираж растворяясь в русском безвремении. Блёсткин, даже не удостоив меня мельком брошенным зырком, водрузил свою кастрюлю перед собой, обхватив её двумя руками, и проворно спустившись с пригорка, на котором покоилась обветшалая остановка, двинулся широкими шагами по полю к полоске темнеющего невдалеке леса. Я же озадачено смотрел вслед удаляющейся фигуре, меня теперь просто раздирало любопытство. Что если проследить за ним? В небе бледнело солнце, уже дарившее мало тепла, а с северной стороны виднелись надвигающиеся тучи, которые скоро поглотят ослабшее светило — как бы дождь не пошёл. Я шёл по пожухлой траве на достаточном расстоянии, что бы быть далеко от Блёсткина, но в тоже время успеть нырнуть за ним в лес и не потерять из виду, как только он вступит в чащу. Едва Блёсткин скрылся в прилегающем к лесу молодом кустарнике, я ускорился, и боясь упустить таинственного путника, едва успел зацепить взглядом седую шевелюру, мелькающую средь ветвей. Стараясь идти более-менее тихо и крадучись, я следовал за Блёсткином по меньшей мере около получаса, и казалось, что он меня действительно по-прежнему не заметил. Лес пестрил многоцветием всевозможных оттенков осеннего пламени вперемешку с колючей зеленью растущих то тут, то там ёлок и сосен. Ноябрь почти на глазах раздевал шепчущие что-то есенинское берёзы, поросшие бирюзовым лишаем; задумчивые клёны и мудрые дубы, сотни лет могуче созерцающих местную тишину; и замкнувшиеся в себе осины; снимал их последние одежды, осыпающиеся повсюду рдяно-золотой лавой в мягкий моховой ковёр. В мертвенной, глухоманьской тиши лишь изредка раздавался птичий переклич, глухим древесным звоном отбивал свой неровный ритм дятел и веще гаркал крупный ворон, словно пытаясь в своём беспокойном полёте заслонить чёрными крыльями посеревшее небо. Душистые ароматы, земляные, смолистые и грибные тона впивались в мои ноздри лесной прохладой, множеством прелых, горьковатых ноток отживших трав и ягод. Перенасыщенный кислородом воздух кружил голову, пьянил вдыхавшую свежесть грудь. Тяжелыми гроздьями алела рябина, которую я срывал и клал в рот по несколько плодов, и терпкая осенняя кровь словно разливалась по моим венам, впрыскивая странное, неодолимое желание навсегда слиться с гармонией царившего здесь забвения. Ноги становились как будто ватными, и ступни разветвлялись корнями, жаждущими впиться в прелую землю. Движения задеревенели, и дыхание стало совсем прозрачным, точно я теперь дышал каждой спорой своего трансформирующегося тела, сердце же замедляло свой ход в такт всеобщего замирания. На мгновение мне показалось, что я уже покрываюсь шершавой корой и вот-вот надолго врасту по соседству с вот этим раскидистым ясенем, цепляющим кронами проплывающие мимо облака, по крайней мере, до первого алчного лесоруба или неотвратимого урагана. Зрение стало размываться и постепенно вовсе пропадать, несколько берёзок впереди казались теперь какой-то чёрно-белой размазнёй, разбитой на гипнотическую рябь дребезжащего множества фракталов, а внутри я не наблюдал никакого беспокойства, или попросту его теперь не замечал. Из магического оцепенения вывел громкий свист и нечленораздельное гикание где-то поблизости от меня. Капелька холодного пота бесшумно упала с виска в свернувшийся в чашу опавший лист, и вслед за ним, словно по команде, посыпались капли созревшего дождя. Я очумело смотрели перед собой, не понимая, что сейчас со мной происходило — я же только что едва не превратился в дерево. Или неужто чистый воздух настолько дал в голову и «отравил» привыкший к городским выхлопам рассудок? К месту вспомнились неоднократные случаи бесследно пропавших в этих лесах людей, и быть может, на одного из них, когда-то задорно вышагивающего по лесному насту грибника, я только что облокотился. От копчика до шеи, ласково скользя по позвонкам, пробежал лёгкий холодок. Может всё же мне не стоит пробовать мухоморы? Невдалеке снова раздался голос, и по всей видимости это был не успевший далеко уйти Блёсткин. Обтерев от капель дождя лицо рукавом куртки, я крадучись последовал на звуки. Выйдя вскоре на небольшую опушку и заметив Блёсткина, я прильнул к траве, спрятавшись в проржавевшем и высохшем папоротнике, который меня отлично маскировал. Обзор был замечательный, и я мог спокойно наблюдать за Блёсткиным, не будучи замеченным. Дождь, едва начавшись, постепенно стихал, перейдя на мелкую морось. Человек с седыми волосами продолжал будто звать кого-то, свистя и улюлюкая. Содержимое кастрюли оказалось куда более прозаичным, чем я предполагал: из огромного чана Блёсткин вывалил какое-то съестное варево из крупы, макарон и прочей питательной мешанины. Интересно, кого это он пришёл сюда покормить? Ждать пришлось недолго. Из чащи, с противоположной от моего укрытия стороны, выскочил резвый кабанчик, дружелюбно и радостно виляя хвостом. Блёсткин заботливо потрепал его по холке, улыбаясь и что-то говоря кабану. Как я не старался расслышать, о чём он толкует, так и не смог разобрать ни единого слова, будто слышал чужеземную речь, больше напоминавшую несвязную тарабарщину. Боров врезался пятаком в кучу еды и смачно наворачивал принесённые ему гостинцы. Откуда-то прискакала белочка, которую я сначала не разглядел, и достав что-то из кармана, Блёсткин угостил и её. Он стоял со счастливым и умилительным видом, наблюдая, как его лесные друзья уминали угощения. Когда животные закончили свою трапезу, белка взобралась на сук ветвистой сосны, и кинула что-то кабану — было плохо видно, но, кажется, это была шишка. Вепрь, игриво похрюкивая, отбил её пятаком обратно вверх, и ловкая белка поймала её своими лапками. Присевший рядом на трухлявый пень Блёсткин весело засмеялся и даже захлопал в ладоши, оценив исполненный трюк, а потом достал сигарету и с довольным видом пыхнул табачным кумаром. Звери продолжали свою игру, как будто это был какой-то лесной волейбол, где вместо мяча шишка, а команды заменяют сытно покушавшие кабан и белка. Блёсткин же всё не мог нарадоваться, и хохоча, что-то жестикулировал и комментировал на своём неразборчивом языке, вальяжно закинув ногу на ногу. Желая не нарушать идиллии, а тем более, не смотря на увлечённость зверей игрой, случайно спугнуть их и этим кого-то расстроить, я аккуратно отполз назад и ретировался по своим делам. Кто такой этот Блёсткин? Наверно это просто одинокий человек, каким-то образом нашедший общий язык и подружившийся с двумя лесными зверьками, и возможно встречи с ними были для него важной отдушиной от общественной жизни, или даже от преследовавших его душевных недугов. Сумасшедшим назвать его теперь у меня язык не особо поворачивался, и даже если по каким-то параметрам в нём что-то такое имелось, то какое мне до этого может быть дело? Вопреки ожиданиям, которые я перебирал в своей голове, ничего зловещего этот седой мужичок из себя не представлял. В связи с недавними событиями, я вполне не исключал, что кастрюля ему нужна, по меньшей мере, для поимки неизвестного науке пресноводного мутанта, или на худой конец кровавого жертвоприношения, где кастрюля послужит посудой для приготовления расчленённого тела. Всё оказалось куда проще и безобиднее, хотя и безусловно не без уже привычной мне ауры странностей, которые отныне могли таиться в любом поваленном бревне, не говоря уже о чудаковатом гражданине, зачем-то тащившем в гущу леса громадную кастрюлю. Я подступил к неширокой безымянной речушке, которую пересекала лепотно построенная бобровая плотина. Переходя на другой берег по удачно подвернувшейся на пути переправе, я заметил, как плавное течение пришвартовало к плотине какие-то инородные предметы. Подойдя поближе, что бы посмотреть, что это такое, я ахнул — это была треснутая подводная маска, ласта и какой-то небольшой пакетный свёрток. Внутрь стало закрадываться скверное предчувствие, и несколько судорожно взяв пакет, я перешёл на противоположный берег. Внутри лежало пару истрёпанных, отсыревших сторублёвых купюр, обычная заржавевшая зажигалка, и скомканный, пожелтевший билетик, какие отпускают в электричках. Напряженно потерев ладонью висок, я подумал: А не того ли самого Николая, искателя неведомого ковчега эти вещи? Может, с ним что-нибудь случилось? Всякое ведь бывает. Но проверить это сейчас не было никакой возможности, мало ли чьё это может быть? Возможно, кто-то просто ездил на подводную охоту, и напившись до чёртиков, потерял часть своего снаряжения вместе с деньгами на обратную дорогу. Я зачем-то развернул почти истлевший билет — странно, он был старого образца, какие не выпускали уже очень давно. Я обратил внимание на еле угадывающуюся в стертой печатной краске дату — билет был куплен несколько лет назад. В голове как-то сразу сложился какой-то нехороший пазл, и меня чудовищно, почти до дрожи осенило. В памяти вспыхнула беседа со встреченным на одной давней лесной прогулке охотником, который рассказывал о когда-то без вести пропавшем в лесу подводном ныряльщике, тело которого так и не смогли разыскать. На эту совершенно выветревшуюся из головы историю крепко наслоилось хорошо запомнившееся мне ощущение улетучивающегося, не имеющего чётких очертаний лица Николая, которое словно растворялось в наступающих сумерках тусклой, расфокусировавшейся бледностью. Я присел на небольшой холмик у корнистого берега речушки в задумчивой позе. Мысли запутанно роились неправдоподобностью выводов. Не были ли они чересчур поспешны? Ведь не мог же, в конце концов, утопленник, или тем более призрак напоить меня чаем и поделиться огнём. Немного приведя мысли в порядок, я решил, что признаки моих злоключений слишком косвенны и надуманны, но какая-то подспудная тревога твердила об обратном. И если бы была возможность точно выяснить свои предположения, то под сомнение уже следовало бы ставить мою психическую нормальность, либо устройство целого мира. Хотя я сразу отринул безумную мысль о солипсическом пребывании в вечном последнем миге, своевольно рисующем иллюзорный сюжет дальнейшей жизни. Что на самом деле я тогда всё же утонул в болоте, и, так как время штука очень относительная, всё пережитое после, есть ни что иное, как последний проблеск предсмертного сна, проектор которого давно схлопнулся для внешнего мира, но не для меня. И всё же, тогда я спасся, выжил, и точно это знал, не сомневался ни на секунду в своём существовании и не мог усомниться, какие бы странные события не преследовали на пути. В хмурых раздумьях, которые ничего не давали и ни к чему конкретно не приводили, я продолжил свои блуждания, забираясь всё дальше по той стезе, на которую безвозвратно ступил. Разок организовав привал и перекусив у опушки на удобном поваленном дереве, я прошёл немногим больше тридцати километров по разномастным участкам утопающего в желтизне леса, нападая на забытые тропинки, резко обрывающиеся то в топком ольшаннике, то теряющиеся среди тесноты молодой еловой поросли подле погнутых некогда напором злющего ветра берёзок. Грибов встречалось мало, но я всё же набрал достаточно мухоморов — удача благоволила мне, и употребить хватит не на один раз. Бережно срезая и складывая шляпки в заранее заготовленную банку с проделанными шилом отверстиями в крышечке, я радовался каждому найденному грибу — ёмкость удалось заполнить почти до краёв. Попадались мухоморы разные — но я брал только крепкие и чистые, без червивости. На пути мне встречались небольшие и тихие урочища, постепенно зарастающие тонким молодняком и кустарником по краям, незаметно, из года в год, вытесняя открытое пространство ближе к центру, к обособленным островам соседствующих, но живущих по одиночке то тут, то там, многовековых дубов. Они как дозорные стражники, окутанные стальной дымкой туманов посреди низменных лугов, зорко взирали в густую синь лесных стен, окаймлящих урочище со всех его сторон. Когда дело уже шло к вечеру, который занимался в эту пору уже довольно рано, подрасчистившееся небо в хрустально синих пробоинах вновь забрезжило предзкатными лучами, живописно палящими набравшие ход облака янтарным пожарищем, местами переливаясь бледно-малиновыми и нежными, охряными тонами. Я остановился, любуясь этой пылающей медовым заревом красотой. С низины пологого склона, где углисто чах поверженный молнией дубок, дымчато поднималось сизое молоко влажного испарения вперемешку с только подступавшей сумрачной синевой. Туман окутывал меня движущимся потоком, стелясь клубящимися завихрениями по долам до самого берега мертвенно застывшей чащи. Кусок сплошного, густого бора, подпоясанный с двух сторон более смешанным лесом, волнующе темнел уходящей в бесконечность тоненькой тропинкой, манящей затеряться средь сосен, едва видимой промеж плотных стен старых деревьев. Туда проникал тонкий, словно лазер, прорезавшийся луч заходящего солнца, пронзая тёмную даль глухим, бруснично-огненным светом. Мне вновь вспомнились сны, вспомнилась их запредельная музыка, источающая сонмы чувств, и очнулась во мне трогательная печаль, вперемешку с радостью до мурашек, неизъяснимая грусть и воодушевление, слёзный восторг пробудившегося в недрах души естества, засыпанного слоем налипшей будничной пыли — мне даже на мгновение показалось, что я отыскал своё заветное место из вещих грёз. Если человек всё это ощущает, проницает сквозь себя, значит всё это не просто так? Значит, это не просто слипшиеся в бессмысленном спектакле молекулы, бурлящие импульсами и реакциями? Поражённому нахлынувшей на меня экзальтацией, мне так отчаянно хотелось бы верить, и надеяться до последнего вздоха, что нет — есть, что-то за всем этим есть ещё. Ведомый этим завершающим день лучиком убывающего солнца, я направился по небесному указателю в сторону ожидавшей меня тропинки — пора было искать место для отдыха и готовиться к ночлегу. Петляя по окутавшему меня водянистой вечерней темью сосняку, тропа вскоре вывела к небольшому, уютному озеру, черной гладью отражавшему дотлевающий закат. По берегам расположились невысокие холмики, а вокруг водоёма непроходимой вереницей высились пышные ели, перемежаясь с сухими и омертвелыми собратьями; кое-где, в этой хвойной толще, бледнели осыпащиеся берёзки. Застыли тянущиеся от комели косматые ветви над водной тишью, чуть касаясь иголками зеркальной, недвижимой поверхности, усыпанной золотом палой листвы. У противоположного берега, под рухнувшей в воду, иссохшейся еловой ведьмой, растопыревшей свои паучьи кости, плавали дикие лебеди, чей плачь я смутно расслышал ещё загодя до прибытия сюда. Хвойно пахло близкой ночью и сырым холодом. Обрадовавшись столь славному местечку, я поднадел под низ термобельё и тёплую водолазку, разложил вещи на пригорке у воды, натаскал достаточно сушняка с хворостом, и к этому времени уже окончательно стемнело. Разведя жаркий костёр, я досыта наелся каши с тушёнкой и довершил это дело ароматным отваром из хвойных веточек с мёдом. Меня немного разморило и я окуклился в тёплый спальник, улегшись подле костра, но спать почему-то пока не особо хотелось, хотя я прошёл достаточно много, в том числе по труднопроходимым участкам и изрядно утомился. Погружаясь в себя, я задумчиво всматривался в озорные, плетущие огненные косы и лисьи хвостики языки пламени. Всё таки, как не закапывайся в надуманные социальные слои, как не пытайся угнаться за эфемерным жизненным статусом под аккомпанемент потребительских мантр, однажды каждый останется у своего костра, где дровами послужат глубинные сны. Костер, как родный очаг будет гореть среди бескрайней и кромешной тьмы, он будет трещать и искрить, заботливо убаюкивая приютившегося подле согревающего света. Рядом могут быть самые близкие, или не быть никого. Можно просто молчать и улыбаться. Улыбаться не ртом, а грудью. Безмятежность полыхающей вселенной в сердце. Мы все наконец окажемся дома и обретём Её, когда туманность заменится четкостью, когда гнет обусловленностей уступит место безграничному чувству, напоминающее радость мечтателя, только более утробное и теперь осязаемое. Ведь так важно не зарыться в окружающую суету с головой, вовремя оглянуться, подумать о своём костре и о звездах. Я поднял взгляд вверх. Черная, бездонная пропасть ночного неба полностью рассеялась от бегущих стремглав облаков, и усыпанная серебром звёздных прядей бескрайня высь поблёскивала мириадами далёких, недосягаемых светил. Собираясь уже отходить ко сну, в полудрёме, наблюдая сквозь слипающиеся веки за хаотичным плясом тихо стрекочущего огневища, с соседнего берега провалившегося в ночь озерца донёсся чей-то странный, высокий зов. Встрепенувшись, я настороженно прислушался. Голос был больше похож на какой-то полусвист, что наводило на мысли о птице или другом животном, но в самой интонации улавливалось и что-то человеческое, будто женское и зазывающее; пару раз, со стороны, откуда шёл звук, как-будто некое голубоватое свечение промелькнуло стремительным бликом во тьме, что в совокупности начинало сеять внутри тревогу. Ведь вероятность пребывания здесь и сейчас кого-то из людей помимо меня была ничтожной, даже невероятной, а со странностями и чертовщиной в лесу я уже был знаком не понаслышке. Звук повторялся с интервалом в секунд десять-двадцать, и в нём заметно прибавился окрас некой настойчивости, мол: «Чего ты ждёшь? Я же тебя зову! Подойди сюда!» Меня обуял иррациональный страх, оковав горло и обдав нутро режущим, морозным дыханием, знакомым из смутных детских воспоминаний, когда стоишь на пороге соприкосновения с непознанным. Этот вид особого, мистического ужаса, когда тебе вроде бы ничего прямо не угрожает, но леденящий шепот напористо вещает что-то жуткое из закутка суеверного подсознания. И как не старайся, не получится это заточить в клетку всепожирающего рационализма. Такой страх нынче наверно стал для многих чуть ли не постыдным, а то и вовсе незнакомым или полузабытым редким явлением. Ведь в интернетах сейчас истолковывают и развенчивают любую чушь, которая его вызывает. Я в замешательстве стоял чуть поодаль от догоравших в куче дровишек, уже в недосягаемости отсветов пламени, у самого порога разверзнутой пасти ночи. Однако, любопытство всё же взяло своё, и засунув в карман фонарик, я осторожно двинулся в обход озера на другой берег, крепко сжимая в руке топорик. Хвойный сузёмок, куда я нерешительно протиснулся, раздвигая тугие, колючие ветви, заграждавшие вход в чащу, встретил меня совершенно непроглядной теменью. Я щёлкнул тумблер фонарика, но, луч не достиг точки, куда он был направлен, хотя лампочка заработала. Словно царивший здесь морок поглощал собой всякое постороннее освещение. Свистящий голос раздавался где-то совсем рядом, и каждой клеткой тела ощущалось чьё-то потустороннее присутствие в зияющей лесной черноте.